Перед любопытным взором Мадлены и Жоржа мелькали женщины в светлом и мужчины в темном, сидевшие в экипажах и обнимавшие друг друга. Бесконечный поток любовников двигался к Булонскому лесу под звездным, огнедышащим небом. Кроме глухого стука колес, катившихся по земле, ничего не было слышно кругом. А они все ехали и ехали, по двое в каждом фиакре, прижавшись друг к другу, откинувшись на подушки, безмолвные, трепещущие в чаянии будущих наслаждений, погруженные в сладострастные мечты. Знойный полумрак был точно полон поцелуев. Воздух казался еще тяжелее, еще удушливее от разлитой в нем любовной неги, от насыщавшей его животной страсти. Все эти парочки, одержимые одним и тем же стремлением, пылавшие одним и тем же огнем, распространяли вокруг себя лихорадочное возбуждение. От всех этих колесниц любви, над которыми словно реяли ласки, исходило возбуждающее, неуловимое дуновение чувственности.
Жоржу и Мадлене тоже как будто передалась эта истома. Слегка разомлевшие от духоты, охваченные волнением, они молча взялись за руки.
Доехав до поворота, который начинается за городскими укреплениями, они поцеловались.
– Мы опять ведем себя точно школьники, как тогда, по дороге в Руан, – слегка смутившись, прошептала Мадлена.
При въезде в рощу мощный поток экипажей разделился. На Озерной аллее, по которой ехали теперь молодые супруги, фиакры несколько поредели, и густой мрак, гнездившийся среди деревьев, воздух, освежаемый листвою и влагою ручейков, журчавших под ветвями, прохлада, которою веяло широкое ночное разукрашенное звездами небо, – все это придавало поцелуям ехавших парочек особую пронзительную и таинственную прелесть.
– Моя маленькая Мад! – привлекая ее к себе, прошептал Жорж.
– Помнишь тот лес, около твоей деревни, – как там было страшно! – сказала она. – Мне казалось, что он полон диких зверей, что ему нет конца. А здесь чудесно. Ветер точно ласкает тебя, и ты знаешь наверное, что по ту сторону леса находится Севр.
– Ну, в моем лесу водятся только олени, лисицы, козули и кабаны, – возразил он, – да разве кое-где попадется домик лесника.
Это слово, эта сорвавшаяся у него с языка фамилия покойного[81] поразила его так, словно кто-то выкрикнул ее из чащи леса, и он сразу осекся: опять у него защемило сердце, все та же странная и неотвязная, зудящая, гложущая, непреоборимая ревность, с некоторых пор отравлявшая ему существование, охватила его.
– Ты когда-нибудь ездила сюда вечером с Шарлем? – немного помолчав, спросил он.
– Ездила, и даже часто, – ответила она.
И ему вдруг мучительно, до боли в душе, захотелось вернуться домой. Образ Форестье вновь проник в его сознание, он завладел им, он угнетал его. Дю Руа мог думать теперь только о нем, говорить только о нем.
– Послушай, Мад… – начал он злобно.
– Что, дорогой?
– Ты наставляла бедняге Шарлю рога?
– Опять ты за свое, это же глупо наконец! – с презрительной ноткой в голосе сказала она.
Но он не сдавался:
– Да ну же, крошка, будь откровенна, признайся! Ты наставляла ему рога, да? Признайся, что наставляла!
Она ничего ему не ответила, – как всякую женщину, ее коробило это выражение.
– Черт возьми, если у кого и была подходящая голова, так это у него, – не унимался Дю Руа. – Да, да, да! Мне было бы очень приятно узнать, что Форестье носил рога. Как они, наверно, шли к его глупой роже, а? – Почувствовав, что она улыбается, быть может, каким-нибудь своим мыслям, он продолжал настаивать: – Ну скажи! Что тебе стоит? Напротив, будет очень забавно, если ты скажешь мне, не кому-нибудь, а именно мне, что ты изменяла ему.
Он и в самом деле горел желанием узнать, что Шарль, постылый Шарль, ненавистный, презренный мертвец, носил это смешное и позорное украшение. И вместе с тем другое, более смутное чувство возбуждало его любопытство.
– Мад, моя маленькая Мад, прошу тебя, скажи! – повторял он. – Ведь он это заслужил. Если б ты не украсила его рогами, это была бы с твоей стороны огромная ошибка. Да ну же, Мад, сознайся!
Мадлену, видимо, забавляло его упорство, на это указывал ее короткий и нервный смешок.
Он почти коснулся губами ее уха.
– Да ну же… ну… сознавайся!
Мадлена резким движением отодвинулась от него.
– Как ты глуп! – в сердцах проговорила она. – Разве на такие вопросы отвечают?
Необычный тон, каким она произнесла эти слова, заставил Дю Руа похолодеть; он окаменел, оцепенел, ему не хватало воздуха, как это бывает в минуту душевного потрясения.
Теперь экипаж ехал вдоль озера, в котором небо словно перебирало зерна своих звезд. По воде неторопливо и плавно скользили два лебедя, чуть заметные, почти не различимые в темноте.
Жорж крикнул извозчику: «Назад!», – и фиакр повернул навстречу другим медленно двигавшимся экипажам, огромные фонари которых сверкали во мраке леса, точно глаза.
«Каким странным голосом она это проговорила! Что это, признание?» – спрашивал себя Дю Руа. И эта почти полная уверенность в том, что она изменяла своему первому мужу, доводила его сейчас до исступления. Ему хотелось избить ее, сдавить ей горло, рвать ей волосы.
