– Превосходно, малютка, – ответил он и вошел в гостиную, где чья-то неопытная рука разучивала на фортепьяно гаммы. Это была Лорина. Он думал, что она бросится к нему на шею. Но она с важным видом встала, церемонно, как взрослая, поздоровалась и с достоинством удалилась.
Она держала себя как оскорбленная женщина, и это его поразило. Вошла мать. Дю Руа поцеловал ей руки.
– Как часто я думал о вас! – сказал он.
– А я – о вас, – призналась Клотильда.
Они сели. Оба улыбались, глядя друг другу в глаза, обоим хотелось поцеловаться.
– Моя дорогая маленькая Кло, я люблю вас.
– А я тебя.
– Значит… значит… ты на меня не очень сердилась?
– И да и нет… Мне было больно, а потом я поняла, что ты прав, и сказала себе: «Ничего! Не сегодня-завтра он ко мне вернется».
– Я боялся к тебе идти, я не знал, как ты меня примешь. Я боялся, но мне страшно хотелось прийти. Кстати, скажи, пожалуйста, что с Лориной? Она едва поздоровалась и с бешеным видом ушла.
– Не знаю. Но с тех пор, как ты женился, с ней нельзя говорить о тебе. Право, мне кажется, что она ревнует.
– Не может быть!
– Уверяю тебя, дорогой. Она уже не называет тебя Милым другом, теперь она зовет тебя «господин Форестье».
Дю Руа покраснел.
– Дай мне губы, – придвинувшись к Клотильде, сказал он.
Она исполнила его желание.
– Где бы нам встретиться? – спросил он.
– Да… на Константинопольской.
– Как!.. Разве квартира еще не сдана?
– Нет… Я ее оставила за собой!
– Оставила за собой?
– Да, я надеялась, что ты ко мне вернешься.
Ему стало тесно в груди от внезапно наполнившей его горделивой радости. Значит, эта женщина любит его, значит, это настоящее, неизменное, глубокое чувство.
– Я тебя обожаю, – прошептал он и, помолчав, спросил: – Как поживает твой муж?
– Отлично. Он пробыл здесь месяц и только третьего дня уехал.
Дю Руа не мог удержаться от смеха:
– Как это кстати!
– Да, очень кстати! – простодушно заметила Клотильда. – Впрочем, его присутствие меня не стесняет. Ты же знаешь!
– Да, это верно. В сущности, он прекрасный человек.
– Ну а ты? Как тебе нравится твоя новая жизнь? – спросила она.
– Так себе. Моя жена – подруга, союзница.
– И только?
– И только… А сердце…
– Понимаю. Но она мила.
– Да, но она меня не волнует. Когда же мы увидимся? – еще ближе придвинувшись к Клотильде, прошептал он.
– Ну хоть… завтра… если хочешь?
– Хорошо. Завтра в два часа?
– В два часа.
Он встал и, уже собираясь уходить, смущенно заговорил:
– Знаешь что, квартиру на Константинопольской я хочу перевести на свое имя. Непременно. Недоставало еще, чтобы ты и теперь за меня платила!
В приливе нежности Клотильда поцеловала ему руки.
– Делай как знаешь, – прошептала она. – С меня довольно, что я ее сохранила и что мы можем там видеться.
С чувством полного удовлетворения Дю Руа удалился.
Проходя мимо витрины фотографа, он увидел портрет полной женщины с большими глазами, и эта женщина напомнила ему г-жу Вальтер. «Ничего, – сказал он себе, – с ней еще можно иметь дело. Как это я до сих пор не обратил на нее внимания! Интересно знать, с каким лицом встретит она меня в четверг?»
Он шел, потирая руки от радости – радости, охватившей все его существо, радости при мысли о том, что ему всюду сопутствует удача, эгоистической радости ловкого и преуспевающего мужчины, испытывая сложное и приятное ощущение польщенного самолюбия и утоленной чувственности – ощущение, вызываемое успехом у женщин.
В четверг он спросил Мадлену:
– Ты не пойдешь на турнир к Ривалю?
– О нет! Меня туда совсем не тянет, я пойду в палату депутатов.
Погода была великолепная, и Дю Руа заехал за г-жой Вальтер в открытом экипаже.
Увидев ее, он замер от удивления, – такой молодой и красивой показалась она ему. Сквозь белые кружева, которыми был отделан корсаж ее светлого, с небольшим вырезом, платья, проглядывала пышная, высокая грудь. Он никогда не думал, что она может быть такой моложавой. Он нашел, что она и в самом деле весьма соблазнительна. Но во всем ее облике – облике тонкой, благовоспитанной дамы, добродетельной матери, было нечто такое, что не привлекало к ней нескромного взора мужчин. К тому же, обладая ясным, здравым и трезвым умом, застрахованным от крайностей, она взвешивала каждое свое слово и говорила лишь о том, что всем было давно известно и никого не могло задеть.
Сюзанна, вся в розовом, напоминала только что покрытую лаком картину Ватто[83], а ее сестра Роза походила на гувернантку, приставленную к этой прелестной куколке.
Перед домом Риваля уже вытянулись в ряд экипажи. Дю Руа предложил своей спутнице руку, и они вошли.
Это был турнир в пользу сирот шестого парижского округа, и в его устройстве принимали участие в качестве дам-патронесс жены сенаторов и депутатов, связанных с «Французской жизнью».
