Нейт попытался остановить такси, двигавшееся по мерцающей огнями улице, как электрический автомобильчик по площадке аттракциона, но оно прокатилось еще футов двадцать, прежде чем остановилось. Они побежали к нему и с пьяным смехом забрались на заднее сиденье. Водитель, маленький, лысый мужчина, недовольно заворчал, услышав, что ехать надо в Бруклин, буркнул что-то в сотовый и стукнул кулаком по украшенному салфеточкой рулю. Жест этот вызвал новый взрыв смеха.
Проезжая по мосту, Нейт повернулся – посмотреть на уходящий за спину Манхэттен. Белые светящиеся цепочки тросов под сияющими башнями переброшенных через Ист-Ривер мостов напоминали ожерелья или фейерверк, застывший в самый впечатляющий момент. Знакомый, но неизменно волнующий вид в сочетании с «пластмассовым» запахом такси… и у него едва не закружилась голова. На такси Нейт реагировал примерно так же, как павловская собака на звонок. Пользовался он ими редко, только когда вез к себе новую знакомую.
Ханна жила неподалеку от Миртл-авеню, в квартире на втором этаже дома без лифта. Пока она кружила по гостиной, включая одну за другой маленькие лампы, Нейт стоял у двери. После того как загорелась третья или четвертая, комната постепенно осветилась, явив истертые деревянные полы и чистые белые стены с оригинальной лепниной наверху и почти без картин. Одну стену занимали книжные полки, с другой стороны полустена отделяла гостиную от кухни. Для Нью-Йорка комната выглядела необычно просторной, возможно, отчасти еще и потому, что мебели в ней было относительно немного. Нейту бросилось в глаза отсутствие дивана. И телевизора.
Ханна жестом указала ему на два непарных кресла, расположившихся у окна, по обе стороны треугольного столика. На подоконнике стояла пепельница.
Через оконную сетку в комнату проникал легкий ветерок, и тяжелый влажный воздух был чист и свеж. Ханна включила проигрыватель – какой-то парень играл на гитаре и пел, и голос его звучал печально и эфемерно.
– Думал, тебе нравится панк, – заметил Нейт вслед направившейся в кухню хозяйке.
– Что? – она обернулась. – Что? А, да. «Дисендентс». Другая эпоха.
Эпоха. Нейту это понравилось. И музыка была неплоха, хотя и напоминала ему о «Старбаксе».
Ветерок снова расшевелил воздух. Нейт откинулся на спинку кресла. Время и нормальная жизнь остались где-то там, он вырвался за их пределы и наслаждался приятным ощущением свободы. Согласно календарю, сегодня наступило лето, и его настроение поменялось вместе с сезоном. Свободен и безрассуден. Как когда-то в молодости, когда лето было затяжной возможностью, состоянием души, а не периодом, когда работа замедляется, потому что редактора в отпуске…
Ханна весело порхала по квартире, покачиваясь на подушечках пальцев при каждой смене курса. Привстав на цыпочки, она достала из кухонного шкафчика бутылку бурбона и два тонкостенных стакана с голубыми ободками. Стаканы она поставила на столик рядом с Нейтом, бутылку подняла и, держа ее высоко, как бармен, ловко направила в цель янтарную, мерцающую в свете лампы струю. Немного бурбона пролилось на столик, и капельки жидкости соединили дорожкой два стакана.
Нейт взял тот, что был ближе:
– Будем!
На столе в кухне он заметил фаянсовую посуду – белые с голубым чашки и тарелки.
– Что-то вроде этого моя мама привезла с собой из Румынии. – После того, как Ханна рассказала о своей семье, ему захотелось рассказать ей о своей. Она была совсем не такая, как Элайза.
Он вспомнил о ранчо из красного кирпича, в котором они жили. После уроков Нейт сидел с матерью за столом-трансформером в солнечной кухне 1960-х и пил чай. Мать тогда еще не работала на полную ставку. Он помнил, как размешивал кусочки сахара из фарфоровой сахарницы с тонкой выемкой по ободку и позолотой внутри. Поскольку, когда родители эмигрировали, вещей удалось взять немного, маленькая сахарница заняла в доме положение фамильной реликвии, бесценного сокровища. Оглядываясь назад, приходилось только удивляться, как мать находила что-то аристократическое в своей жизни в Румынии, что-то романтическое и «старосветское» – вопреки бедности, антисемитизму, серости и тупоумию.
– У нее еще осталось что-то от европейского снобизма. За чаем она говорила, что дети там не читают «эту, эту…» – тут она морщила нос, – «Энциклопедию Брауна».
Мать дала Нейту «Двадцать тысяч лье под водой». За чаем же она впервые заговорила с ним о своих любимых книгах. Отбросила за плечо свои длинные, медового цвета волосы и принялась объяснять, что Анна Каренина просто не могла больше так жить. Каренин был хорошим человеком, но его доброта – при этом мать сжала сыну руку костлявыми пальцами – не радовала. На ободке ее чашки оставались пятна от красной помады.
– Наверно, у нее там было мало друзей, – быстро добавил Нейт, почувствовав вдруг, что сказал лишнее. – Они с отцом действительно другие.
Ханна кивнула.
Хорошо, что не стала спрашивать об их браке и о том, какую интерпретацию – довольно своекорыстную, как понял Нейт уже взрослым, – ему давала мать.
Он поднялся и подошел к книжным полкам.
– У тебя много Грина.
