Я уставился на неопознанный комок. Мешок был усеян темными пятнами. Масло растеклось по древесине.
– Пас. Не хочу забивать артерии бляшками.
Хотя идея умереть из-за еды имела достоинства. По шкале несчастных случаев такая смерть встречалась реже, чем смерть в давке слонов, от падения в канализационный бак и возможности утонуть в дерьме, помимо других неприятных вариантов.
Терри вытащил из пакета чизстейк и положил его на пуховое одеяло, размазывая жир по египетскому хлопку.
– Ешь.
Я вгрызся в сэндвич, но только потому, что это сэкономило мне время, которое потребовалось бы, чтобы сбегать вниз трусцой и съесть половину коробки просроченных хлопьев. (Спойлер: еще прошло много времени с тех пор, как я покупал продукты.) К тому же, съев это, я избавлюсь от Терри. Убью зайца одним выстрелом.
Он запрокинул голову к потолку и схватился за живот, издавая хриплый смех.
– Это маленькая мисс Ричардс сделала?
– Единственная и неповторимая.
После того, как я закончил, Терри собрал мусор (примечание для себя: позже проверю небо на наличие летающих свиней) и направился к двери. Он остановился у двери и показал на плакат.
– Знаешь, мы чуть не выкинули этот отрывок. Та дама-редактор утверждала, что он мешает ходу повествования. Мисс Ричардс приложила усилия, чтобы его сохранить.
С этим лакомым кусочком он меня и оставил. Я сдернул с кровати заляпанное маслом покрывало и упал на спину, уставившись на гигантский отпечаток. Успел прочитать первую строчку, а потом выключил лампу, отключив мир.
Слова, которые я прочитал, эхом отдавались в моей голове. Снова и снова. Заезженная пластинка, застрявшая на пронзительной ноте. Я закрыл лицо подушкой, прижав ее к ушам. И все равно слышал слова Кела. Странно, но сказанные не его голосом. А ее.
Нет, это было не так.
Сегодня я принимал роды мертворожденного.
Его мать рыдала, вцепившись в него, как будто ее боль могла вдохнуть в него жизнь. Пот стекал по ее вискам. Слезы струились по щекам.
Ее муж склонился над ней, вглядываясь в их безжизненного ребенка. Утешал свою жену, несмотря на собственное горе. Я часто наблюдал что-то подобное во время своей работы, но, похоже, никогда не смог бы повторить.
Это худшая часть моей работы.
Часть, которая обычно воскрешала воспоминания о потере Кела.
Но на этот раз я ощутил потерю Чарли. Она бы знала, что сейчас сказать. Как с помощью своих потерь помочь окружающим ее людям. Даже незнакомцам.
Я кивнул медсестре, которая дала знак персоналу очистить палату, чтобы родители могли скорбеть наедине. Мы стояли у палаты, прислонившись к стене и склонив головы.
За закрытой дверью раздавалась симфония воплей и со свистом прокатилась по коридору.
Когда я приехал домой, казалось, что воротник моей парадной рубашки вот-вот меня задушит. Я оторвал пуговицы, желая, чтобы они исчезли быстрее, чем я смогу их расстегнуть.
Выключатель находился далеко, а я был слишком измотан, чтобы пройти в другой конец спальни и нажать на него. Мне так надоело пытаться дышать, что я лег на спину. Слова Келлана смотрели на меня с потолка, но не отпускали меня сейчас слова Чарли.
Из-за пожара у нее ничего не осталось от родителей.
Что касается родителей мертворожденного ребенка, которого я принял сегодня вечером, они никогда не услышат его криков, никогда не увидят, как он делает первые шаги, никогда не почувствуют тревоги, отправляя его в первый день в школу.
Чарли права.
Слова Келлана были привилегией.
Я уставился на плакат надо мной.
И на этот раз прочитал.
