Мебели, похожей на лишнюю, в квартире Ады Егоровны было много. Вместе с нами на диване умостилась шаткая пирамида из резной тумбочки, лакового чайного столика, табурета в стеганом чехле и бамбуковой этажерки. Сидеть было неудобно. Натка подпирала плечом мебельную пирамиду, а я поджимала ноги, вокруг которых столпились снятые с подоконника керамические горшки.
Цветы к моим ногам в таком количестве прежде не складывали. Не скажу, что это было приятно – скорее, тревожно.
Слева от меня временно помещался большой крепкий фикус. Мне приходилось аккуратно раздвигать его твердые кожистые листья, чтобы хоть что-то видеть. Кроме фикуса, место действия мне загораживали Сашка и Машенька за камерой на треноге и мощная лампа на штативе.
Для съемок своего фильма девчонки разжились профессиональной аппаратурой, с которой на удивление ловко управлялись. Я даже ощутила гордость за дочь, которая, оказывается, научилась не только постить, лайкать и стримить.
Наткиной основной эмоцией в процессе съемки было слезливое восхищение. Она расстрогалась сразу, как только и.о. Познера – чисто умытый и тщательно причесанный Сенька в черных брючках и белой рубашке с бабочкой – воссел на приготовленный для него высокий стул и начал непринужденно болтать ногами.
Маруся, наш режиссер, усадила Сеньку и Аду Егоровну за круглый стол, накрытый бархатной скатертью с бахромой. До начала съемки Сенька на эту бахрому отвлекался – заплетал ее в косицы. Его, похоже, совершенно не беспокоил тот факт, что никаких заранее заготовленных вопросов Сашка с Марусей ему не дали, велев разговаривать «просто так, как обычно».
Натка, лучше всех знакомая с Сенькиными обычаями, тревожилась, что ребенок что-нибудь учудит.
– Не волнуйся, это же запись, мы все лишнее вырежем, – успокоила ее Сашка.
Лишнего, впрочем, оказалось немного.
Сашка действительно отлично придумала: из Сеньки вышел чудный интервьюер, любознательный и непосредственный. Он задавал интересные и зачастую неудобные детские вопросы, который взрослый человек непременно смягчил бы, а то и вовсе не стал бы озвучивать. В устах ребенка они не казались бестактными, тем более что было видно: Сеньке очень нравится бабушка Ада и он в восторге от этих необычных посиделок.
Ада Егоровна, очень красивая и величественная со строгой прической, украшенной шпильками с жемчужинами, в глухом парчовом платье с брошью, слушала Сеньку очень внимательно и на его вопросы отвечала со всей серьезностью. Они необыкновенно эффектно смотрелись вместе: старая дама с королевской осанкой и маленький непоседа, болтающий ногами и прячущий под себя ладошки, чтобы не тянуться за косичками из бахромы.
– А тебе скоро будет сто лет? – простодушно интересовался Сенька.
– Нет, не скоро, мне сейчас восемьдесят два, но это тоже очень много, – рассудительно отвечала Ада Егоровна, пока шокированная бесцеремонностью потомка Натка хваталась за голову, опасно путаясь руками в бамбуковой этажерке.
– А почему у тебя все волосы белые? Ты их специально покрасила?
– Раньше красила, но не в белый цвет, а в черный. Мне даже дали прозвище Кармен – я была жгучей брюнеткой.
– Жгучей – как крапива? – интервьюер захихикал.
– Даже хуже. – Ада Егоровна осталась серьезной. – По правде говоря, у меня был ужасный характер, и вела я себя иногда совершенно безобразно.
– Со мной такое тоже бывает. – Сенька вздохнул и развел руками. – Но мама меня прощает! Она меня любит даже безобразного.
– Очень, – прошептала Натка и от полноты чувств стиснула мой локоть.
– Когда любят, прощают, – согласилась Ада Егоровна. – Но иногда для этого нужно много времени.
– Ага, однажды мама меня долго не прощала! Я тогда суп с балкона выплеснул, он мне не понравился. И чужому дяде он тоже не понравился – вермишель в волосах некрасиво застряла. Мама тогда со мной целый день не разговаривала.
– Целый день – это долго. А представь, каково не разговаривать много лет…
– Ого! А что ты натворила?
– Я позавидовала своей лучшей подруге, захотела что-то у нее отнять, постаралась сделать так, чтобы ей было плохо.
– Мы с Юлькой Мокиной тоже ссоримся. – Сенька тяжко вздохнул и пояснил, обернувшись к камере: – Юлька – моя лучшая подруга. Она хочет, чтобы мы поженились, но я еще думаю.
Натка, без пяти минут свекровь Юльки Мокиной, подпрыгнула на диване, едва не обрушив мебельную пирамиду.
– Мне вообще-то еще Танька Горелова нравится, может, я на ней женюсь. Это же не скоро будет, у меня еще есть время подумать, жизнь-то длинная! – рассудил то ли Юлькин, то ли Танькин жених.
– Иногда даже слишком длинная.
– А ты любишь конфеты?
– Да. А почему ты спрашиваешь?
– Мне мама говорит, что с возрастом вкусы меняются. Сейчас моя любимая еда – конфеты, мороженое и торт «Наполеон», а когда я вырасту, полюблю борщ. Это мама так думает, но я сомневаюсь. – Сенька почесал в затылке. – Что-то я расту, расту, а конфет по-прежнему все хочется и хочется!
– Борщ я тоже люблю, только ленюсь его себе варить, – призналась Ада Егоровна.
– А почему ты живешь одна? У тебя же есть дети и внуки!
