Во-вторых, была определена наша новая позиция в отношении проблем контроля. Раньше мы соглашались на контроль за процессом сокращения вооружений только с помощью национальных средств. Изменение позиции по этому вопросу, очевидно, проговаривалось Горбачевым предварительно только с очень небольшим числом людей из его непосредственного окружения, а возможно, и вообще не проговаривалось. Помню, как экспертов в Женеве неожиданно пригласили в «защищенный» кабинет[6], где помимо Горбачева присутствовали Шеварднадзе, первый заместитель министра иностранных дел Корниенко и другие. И должен сказать, для нас, людей, профессионально занимающихся международными проблемами, но в общем «детей своего времени», довольно неожиданно прозвучали слова: «Нет, очевидно, смысла упорно держаться за прежнюю “философию по контролю”. Дело даже не только в том, что национальные средства, как считают на Западе, не во всех случаях надежны, а в том, что своим отказом от других средств мы объективно подыгрываем тем, кто говорит, будто наше общество закрытое, результаты соглашений непроверяемы и поэтому, дескать, с нами не стоит договариваться. Мы должны заявить, что готовы на самый что ни есть жесткий контроль, в том числе международный, или инспекцию на месте, включая открытие лабораторий».
Услышав эти слова Горбачева, присутствовавший в «защищенном кабинете» академик Е. П. Велихов тут же спросил: относится ли все это и к нашим оппонентам? Здесь мы все были единодушны: никто не собирался открываться в одностороннем порядке.
К сожалению, время показало, что ни та ни другая сторона не стремились открывать свои лаборатории.
Крайне неожиданным для западных политиков явилось то, что мы не отказались от обсуждения вопроса о правах человека.
В Женеве нас не услышали. Так мы подошли к октябрю 1986 года, когда состоялась встреча на высшем уровне в столице Исландии Рейкьявике. Могу засвидетельствовать, что там была уже иная атмосфера: широкий диапазон обсуждаемых вопросов, интенсивные переговоры, во время которых не исключались компромиссы. Впервые Горбачев пошел на то, чтобы несколько «разбавить» мидовцев непосредственно в переговорных рабочих группах. Шеварднадзе этому не сопротивлялся, во всяком случае в открытую, наверное, потому, что сам еще полностью не контролировал свой аппарат, но в дальнейшем престиж МИДа для него играл подчас самодовлеющую роль.
Я с советской стороны возглавлял подгруппу по конфликтным ситуациям. Моим американским партнером была заместитель госсекретаря Розалина Риджуэй — женщина с сильным характером и прекрасный профессионал. Мы пришли к взаимопониманию по целому ряду проблем, согласовали многие формулировки совместного документа. Правда, на это понадобилось почти 36 часов непрерывной работы. Но все в конце концов зависело от того, договорятся ли в основной — разоруженческой группе. Не договорились, хотя были близки к этому. Поэтому не был подписан и наш документ.
Горбачев очень стремился к результативности встречи. Рейган, помню, тоже был расстроен тем, что все кончилось ничем. Горбачев вышел провожать Рейгана, и даже когда дверца лимузина президента США была открыта, он предложил ему вернуться и подписать соглашение о сокращении вооружений. Но Рейган не согласился.
Тем не менее сближение сторон продолжалось. Этому в немалой степени способствовало то, что мы впервые стали признавать свои ошибки и пытаться их ликвидировать. Одна из них, очевидно, заключалась в размещении в Европе наших ракет средней дальности (по американской маркировке, СС-20). США в ответ решили размещать в Западной Европе «Першинги-2» с подлетным временем до Москвы в 6–8 минут. Если наши СС-20 не могли рассматриваться США как стратегическое оружие, так как не достигали их территории, то «Першинги-2» именно таковым для СССР и стали.
Но не все у нас понимали необходимость пойти даже на «асимметричные» меры, чтобы ликвидировать свои же недочеты. Специалисты-ученые, среди которых были люди моего поколения, например, Олег Быков и молодые — Алексей Арбатов, Сергей Караганов и другие, резко критиковали тех, кто чисто арифметически подсчитывал и выражал свое неудовлетворение тем, что мы уничтожаем боеголовок больше, нежели американцы, по договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанному в Вашингтоне в 1987 году.
Особое значение имело признание ошибочности ввода советских войск в Афганистан. Боролись против направления нашего контингента в Афганистан — это нужно признать — те, кто порвал с советской системой, а не «внутрисистемные» диссиденты. Но реакция на афганские события все-таки стала меняться даже среди «аппаратчиков», когда «временная мера в виде пребывания ограниченного контингента» растянулась на годы, да к тому же привела к явно негативным последствиям.
Вывод наших солдат из этой страны был встречен с облегчением и поддержан большинством населения СССР.
