Помолчал и добавил:
— Но коли возмездие от твоего копья и меча не придет к убийцам и их приспешникам — боги покарают их. Все видят: могучая Деметра и огненноволосый Гелиос благосклонны ко мне. Лето выпало засушливое и жаркое, и все приметы говорят, что в этом году жители Аттики, Истма, Пелопоннеса и Кефалонии не дождутся хорошего урожая, — я помолчал, потом склонил голову. — Все могут удалиться. Будьте моими гостями на вечернем пиру. Отважный Амфимед, ты, доблестный Тавр, и ты, благородный Андроник, позаботьтесь о том, чтобы были отобраны лучшие тельцы из стада для жертвоприношения великодушному богу морей Посейдону и неистовому Аресу. Ты же, Главк, следуй за мной.
И, не дожидаясь, когда разойдутся басилевсы, я направился в шатер. Главк весело, как верный пес, заслуживший похвалу, вошел следом.
Вездесущий Ганимед, бойко распоряжаясь рабами, указывал, где надлежит поставить царское кресло и небольшую скамью для моего собеседника и какие подушки положить. Его суетливость снова вызвала у меня глухое раздражение, и я прикусил губу, чтобы отвлечься от злобы и горечи, готовой выплеснуться наружу. Ганимед не виноват. Меня сейчас раздражает все. Даже воздух. Никогда раньше не замечал, насколько он пропитан запахами испражнений и мочи. Жара на руку мне, но терпеть ее невыносимо. Мне сейчас все невыносимо. Могучие эринии желают насытиться. Последнее время Арес не посылал нам новых сражений, и они, за неимением пищи, пожирают мою душу.
Этот торопливый шепот Ганимеда и бестолковая суета рабов — словно надоедливое жужжание мух. Почему не все мои рабы подобны Мосу, который всегда передвигается бесшумно и удерживает свой болтливый язык, когда я не в духе?
Я велел Ганимеду оставить нас одних. Он вздрогнул, затравленно глянул на меня своими коровьими глазами и, коротко глянув на рабов, мышкой выскочил из шатра. Главк, внимательно наблюдавший за мной, сразу помрачнел, встревожился.
— Ты снова тоскуешь? — спросил он.
— Отчего ты решил? — пожал я плечами.
— Рабы боятся лишний раз потревожить тебя. Ты всего лишь тихо велел этому красавчику удалиться, а он уставился на тебя так, будто ты его сейчас убьешь.
— Правда?! — я неопределенно хмыкнул и тут же понял, насколько лживо звучит мой собственный смешок. — Да, ты прав. Мое сердце полно тоски. Вот уже две дюжины дней я не брал в руки ни копья, ни меча. Я завидую тебе, Главк. Мне бы тоже хотелось повеселить свое сердце в боях и набегах.
— Тебе бы они пришлись не по нраву, — честно признался Главк, опускаясь на скамеечку возле моего кресла. Я тоже сел. — Ты любишь равный бой. А мы грабим прибрежные селения.
И вдруг, повеселев, добавил, тряхнув спутанным султаном рыжевато-черных волос:
— Хотя, на Эгине нам было с кем сразиться!
— Они вышли тебе навстречу? Или ты искал боя с Теламоном?
— Я не смею лгать тебе, отец, — сказал Главк. — Я медлил, выжидая. Я хотел биться с воинами Эака.
— Хоть это и было против моего повеления, — равнодушно заметил я. — Впрочем, я не осуждаю тебя, пожелавшего боя с равным по силе противником. И рад, что ты показал Теламону всю мощь своих волчьих зубов! Велики ли твои потери, Главк?
— Не больше, чем под Афинами. Но я полагаю, что в твоем стане найдется немало доблестных воинов, которым наскучила ленивая осада. Мне нужно не более пяти дюжин…Мое войско должно быть мало, иначе мы не сможем быть такими стремительными.
— Поговори с Нергал-иддином, — согласился я. — Я знаю, многие из его варваров грызут щиты от зависти, что кто-то обагряет острую медь кровью, а они вынуждены жить так, словно не покидали дворца в Кноссе. Мне не хотелось отдавать их, но… придется. Они тоскуют не меньше моего.
— Мог ли я мечтать о таких воинах?! — обрадовано воскликнул Главк.
— Решено, — кивнул я. — Желаешь ли ты чего-нибудь еще, сын мой?
— Нет, мой богоравный отец, — ответил Главк, почтительно опуская голову.
— Тогда уши мои открыты для твоих речей. Я хочу услышать, что же было на Эгине.
Хотя сына моего учили великие мастера красноречия, он так и не полюбил красиво свивать слова. Но мне хватало его кратких и четких фраз. Я словно видел, как сходятся в битве два войска. Как неровная, словно прибой, толпа лестригонов, не приученных держать строя, накатывается на твердую линию белых щитов с черными муравьями. Те выдерживают натиск, и войско сына откатывается назад. Но ярость дикарей велика, и они набрасываются на врага снова, невероятным усилием ломают стену щитов. Я слышал звон смертоносной меди, крики ярости и боли, предсмертный стон поверженных. Я чувствовал на губах солоноватый вкус крови. И завидовал Главку.
Напрасно я каждый день с тоской смотрю на тяжелые, крепкие врата акрополя в надежде, что они заскрипят, медленно растворятся, и доблестные воины в блестящих шлемах выйдут из них, подобные бурной весенней реке. Напрасно я вглядываюсь в подступы к нашему стану в ожидании, что примчится вестовой из дальних секретов и принесет весть о наступающем враге. Напрасно я в своей медноокованной колеснице проезжаю мимо мощных нисийских стен, посылая Нису проклятья.
