"Ему надо дать свободу и определить туда, где он сможет жить в роскоши и почете. Он будет доволен, — эта мысль показалась мне наиболее разумной. Ганимед не был лишен чувства благодарности. — В храм. Или в святилище, на Дикту. Нет, лучше в то, что ближе к Кноссу, на горе, похожей с моря на профиль бородатого мужа".
— Да, верю. Но ведь ты прав. Твои годы уходят… Я отпущу тебя на волю.
Ганимед побелел, и глаза его расширились. Он уже не мог играть и притворяться. Взвыв от отчаяния, он с новой страстью принялся целовать мои ноги.
— Не гневайся, мой богоравный, мой возлюбленный Минос! Я сказал неправду тебе!!! Ате вложила в мою грудь эти слова! Ярость рождала на языке то, чего никогда не было в помыслах! Не прогоняй меня от себя!!!
Ганимед разрыдался. На этот раз — без всякого лицедейства. Вот только, в отличие от Мермера, он не вызвал у меня сочувствия.
— Ты сказал правду, — ответил я, из последних сил придавая своему голосу теплоту и мягкость. — Но в том, что я состарился, нет твоей вины. У меня нет оснований гневаться на тебя. Наоборот! Твоя верная служба достойна награды. Я не беру своих слов обратно. Ты больше не раб. Но как ты подумал, что я могу вышвырнуть тебя из дворца — после того, как ты верой и правдой служил мне столько лет?
Ганимед тотчас умерил рыдания, поднял на меня залитое слезами лицо.
— Думаю, тебе не стоит возвращаться в Трою, — продолжал я. — Вряд ли кто-то из твоих сородичей будет рад увидеть тебя. Я посвящу тебя Зевсу, моему божественному отцу.
Ганимед затаил дыхание. Не то понял, что в его лапки попал жирный кусок, не то ждал, что я нанесу предательский удар, тотчас забрав его и лишь подразнив грядущим благополучием.
— Ты войдешь в храм Зевса не как раб, но как жрец.
Ганимед медленно выдохнул, стараясь делать это как можно более бесшумно. Он еще боялся поверить в свое счастье.
— Все то, чем владел ты, живя при мне, отныне принадлежит тебе. И далее я не забуду о тебе. Я сказал.
Юноша уже настолько совладал с собой, что смог приглушить облегченный вздох. О подобной милости он и мечтать не мог.
— О, Минос, — в голосе Ганимеда звучало столько признательности, что я, боясь сорваться снова, поспешил позвать воина, стоявшего у шатра, и распорядиться:
— Доблестный Бэл-убалит! Скажи, что я повелел собрать три таланта золотом, десяток пифосов зерна, да по десятку амфор с вином и оливковым маслом. Все это надлежит отправить в святилище Зевса, моего божественного отца, что на горе под Кноссом. Ты сам соберешь отряд, который повезет дары. С тобой поедет Ганимед, сын Троса, которому я сегодня даровал свободу и который отныне — жрец отца моего. Пусть примут его с честью, достойной его царственного родителя. Пусть возносит он молитвы, чтобы боги даровали Кноссу победу над Нисой и Афинами.
Скилла. (Ниса. Девятый год восемнадцатого девятилетия правления Миноса, сына Зевса. Созвездие Скорпиона)
Да будут прокляты эти дождь и ветер! В одну из таких ночей нисийцы обязательно подберутся к моему стану незамеченными. И даже самый бдительный страж не увидит врага, крадущегося к нему в этой тьме, подобной тьме первозданного Хаоса!!!
Кутаясь в теплый плащ, я слушал, как бесится холодный ветер за полотнищами моего шатра. До зимы уже недалеко. Скоро мы встретим под стенами Нисы шестое новолуние. А город как стоял, так и стоит — как заговоренный! Сколько раз, сходясь с войсками Ниса, мы обращали их в бегство! Но ворваться в ворота ни разу нам не удавалось.
Я заворочался на ложе. Главк, вернувшийся из очередного набега и сейчас деливший со мной кров, поднял от подушки всклокоченную голову, посмотрел на меня.
— Уже утро, отец? — хриплым спросонья голосом спросил он.
— И первой трети ночи не миновало, — успокоительно отозвался я. — Я потревожил твой сон?
— Полно, отец, — Главк сел, от души зевнул и потянулся. — Если я хочу спать, то меня не разбудит и пение пьяных лестригонов.
Мы рассмеялись. Сын рывком поднялся, подошел ко мне, положил на плечо тяжелую руку.
— А вот отчего ты не спишь?
— Мне нужно совсем мало времени для подкрепления сил сном, — грустно улыбнулся я. — А уж если одолевают думы…
— О городе?
— И о том, что впереди осада Афин.
Главк поморщился и бросил в сердцах:
— Был бы город! Ниса — не Илион, не Микены и не Афины. Это колдовство какое-то! Невольно начинаешь думать, что на голове у Ниса растет золотой волос, о котором болтают люди. Отец, ну отчего ты, подкупивший половину придворных у всех басилевсов Ойкумены, обошел вниманием брадобрея Ниса? Он бы выдернул у него этот злосчастный волос — и Ниса пала бы к нашим ногам.
— Только на это и остается надеяться! — невесело хохотнув, буркнул я. — Давай спать, Главк.
Сын нехотя направился к своей постели, улегся, поворочался с утробным ворчанием. Можно было подумать — на ложе устраивается средних размеров медведь. Потом он затих. Но по ровному, тихому дыханию я понимал: не спит. Моя бессонница заразна. Вот и Главк не может заснуть.
