Андрогей. (Конец девятого года восемнадцатого девятилетия правления анакта Крита Миноса, сына Зевса. Созвездие Козерога)
Пробуждение…
Мои покои в Лабиринте. Я лежу на заботливо расстеленном на полу толстом и мягком ковре.
Из соседней комнаты доносится плавная музыка: рабыни играют на сирингах. В незатейливой мелодии слышатся слова:
— Где ты? Где ты? От-зо-вись!
Где ты? Где ты? По-ка-жись!
Играют музыкантши уже давно и непрерывно. Я чувствую: они устали, борются со сном.
Не был я в Стигийском болоте. Просто снова накатила мутящая разум тоска, когда хочется наложить на себя руки. Вот уже второе девятилетие, как меня время от времени настигает эта немочь. И я, усадив в соседней комнате музыкантов, чтобы они играли свою бесконечную, заунывную мелодию, ложусь на ковер. Вдыхая воздух полной грудью и резко выдыхая на каждый звук, начинаю беззвучно, в уме, призывать пресветлую Персефону. Так научил меня Андрогей — тогда, два девятилетия назад, когда я, свершив отмщение за его убийство, решился самовольно прервать нить своей жизни.
Тот вечер мною не забыт, хотя в воспоминаниях о нем нет ничего отрадного, только стыд и презрение к собственной слабости. Я намеревался кинжалом перерезать жилу на шее. Тогда уж точно никто не смог бы меня спасти. Вернувшись в опочивальню, велел всем оставить меня одного, дождался, когда шаги последнего слуги стихнут в коридоре…
— Отец! — голос погибшего сына заставил меня резко обернуться.
Андрогей стоял возле низенького египетского столика, на котором в изящной подставке было укреплено серебряное зеркало. Мой сын ничем не походил на бестелесную тень. Только тускло светящийся в полумраке асфоделевый венок на длинных волосах выглядел непривычно.
Я подошел, коснулся кончиками пальцев его лица. Вопреки ожиданиям, призрак не исчез. Напротив, плоть его была упругой и теплой, как у живого.
Хрипло вскрикнув, я осел на пол и разрыдался.
Андрогей опустился рядом на корточки, поцеловал меня и прошептал:
— Пойдем, отец.
Легонько встряхнул за плечи:
— Ты слишком устал. Омовение готово, пойдем.
Я все рыдал, не в силах остановиться.
— Вода стынет, — Андрогей решительно поднял меня и повел к купальне. Я безвольно подчинился. Сын с ловкостью умелого слуги снял с меня сандалии, браслеты, кольца, ожерелья, выпутал из волос медные зажимы, удерживающие локоны, расстегнул фибулу на поясе, развязал мисофор. Помог забраться в ванну.
Вода оказалась горячей и пахла мятой и шафраном: Мос, как обычно, приготовил омовение. Андрогей зачерпнул ладонью и стал осторожно смывать с моего лица размазавшуюся краску. Я рыдал — до икоты, до отупения, прежде чем мне удалось успокоиться. Андрогей подал мне канфар, заботливо поддерживая донышко, пока я, давясь и расплескивая, пил из него.
— Отец! — прошептал Андрогей едва слышно. — Отец, прости меня…
— За… — я прижал пальцы к губам, сдерживая икоту, — что?
— Мне нельзя было оставлять тебя… — прошептал он.
— Мойры решили так! — злобно усмехнулся я. Губы, онемев, плохо меня слушались, и слова, рождавшиеся на языке, казались чужими. Я был словно в бреду и не совсем понимал, что говорю. — Разве нам, смертным, дано оспаривать их волю? Тебе надлежало умереть, мне — жить… Только я не сумел жить… без тебя… Что я наделал!!!
И вдруг выдохнул с яростью.
— Лучше бы тебя никогда не было!!!
Андрогей, кажется, ничуть не обиделся, даже наоборот, обрадовался, услышав эти безумные слова. Погладил меня по мокрым, спутанным волосам.
— Ты устал, отец.
— Я — устал? — выпалил я, задыхаясь. — Я не устал! Я сгорел и стал подобен пеплу, который развеивает ветер! Я возненавидел себя и не знаю, как жить мне дальше в этой ненависти! Имя мое подобно смрадной рыбьей требухе, что валяется на солнцепеке!
— Что рождает в твоей груди эти исполненные отчаяния слова? — хриплым от волнения шепотом спросил Андрогей.
— Неужели ты не видишь — уже нет твоего прежнего отца? — я стиснул его руку, пристально глядя ему в глаза. — Нет мудрого и справедливого Миноса, есть быкоголовый урод, который не в силах совладать со своей яростью!
Андрогей покачал головой.
— Все дни, с того памятного тебе жертвоприношения на Паросе и до нынешнего, я неотступно слежу за тобой. Благая Персефона показывала мне тебя в своем зеркале. Так что поверь, мне ведом каждый твой вздох!
Кровь прилила к моему лицу, и я спрятал его в ладонях, стыдясь сына. Но тот лишь заботливо обнял меня и прошептал, утешая:
— Я видел, как страдаешь ты, и понимал, что движет тобой. Эринии жили в твоем сердце. В чем твоя вина?
— В том, что уступил им! — я в ярости ударил кулаком по краю ванны. — Я, не раз перечивший богам, отчего не воспротивился песьеликим богиням?!!
