Мне было невмоготу долее оставаться в одиночестве, но к Пасифае идти не хотелось. Керы витали вокруг меня. Не мог я привести их к моему первенцу, готовому вот-вот появиться на свет. Даже позвать рабыню я не мог — Пасифая спасла мою жизнь, но и не думала снимать проклятье.
И я пошел к Сарпедону. Мне больше некуда идти.
В опочивальне брата было темно: уже смеркалось, но светильников он не зажигал. И никак не ответил на моё приветствие — как лежал, скорчившись, лицом к стене, так и не пошевелился. Но я точно знал, что он не спит. Подошел, сел рядом, положил руку на его плечо. Он вздрогнул, как от прикосновения раскаленного клейма, но промолчал.
— Сарпедон! — позвал я его тихо. — Мне надо поговорить с тобой, Сарпедон.
Брат нехотя поднял растрепанную голову, уставился на меня. Глаза его влажно поблескивали в полумраке, а лицо, в обрамлении смоляных кудрей, падавших на щеки, казалось совсем изможденным. Когда брат прикрывал глаза, оно становилось похожим на череп.
— Ты всё же решил порасспрашивать меня? — скривил Сарпедон губы. — А где же Келмий?
Я дёрнулся, как от удара плетью:
— Это мне не нужно, — ответил устало. — При дворе оказалось достаточно людей, ядовитых, как змеи. Труднее было отделить виновных от оклеветанных. Но все взвешено, я выслушал всех и дал возможность оправдаться каждому.
— Тогда зачем я нужен тебе? Хочешь, чтобы завтра пришел посмотреть на казни? — Сарпедон вяло покачал головой. — Делай со мной что хочешь — я не пойду.
Здесь я мог быть уверен — так и будет. Мой податливый, как воск, брат при случае оказывался упрямее меня самого.
— И этого мне не надо, Сарпедон, — вздохнул я. — Просто мне невыносимо быть одному.
Он удивленно вскинул глаза. Я печально усмехнулся:
— Разве я не приходил к тебе раньше? Всегда, когда мне было плохо, я шел к тебе! В детстве, когда мать наказывала меня, перед трудным походом, после испытаний в священной роще… Почему ты удивлен, что я опять пришел к тебе? Что легло между нами? Корона? Или смазливый мальчишка, расчетливый, как ханаанейский купец?
Я придвинулся ближе к Сарпедону. Тот невольно вскинул руку, чтобы заслониться от возможного удара.
— Ты никогда не боялся меня, Сарпедон. И ты знаешь, что я никогда не трону тебя! — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Что я такого совершил, что ты считаешь меня чудовищем?!
Сарпедон молчал, испуганно глядя на меня. Тело его по-прежнему было напряжено. Он весь подобрался, как дикая кошка перед гончей.
Я не выдержал. Озлобление, гнев, страх, все эти дни бывшие в узде, враз прорвались и навалились на меня. Я вскочил, взвизгнув, схватил легкий египетский столик, запустил им в стенку:
— Да чтобы это змеиное гнездо сгорело до основания со всеми его обитателями!!! — крикнул я и, повалившись на пол, разрыдался.
— Минос?! Перестань, Минос!!! Ате овладела тобой!!! — Сарпедон сорвался с постели, кинулся было ко мне, но, услышав голоса рабов, выскочил из опочивальни.
— Вон отсюда! И не смейте соваться без моего приказания!!! Распустились!!! — крикнул он властно.
И сам назад не вернулся, пока я не успокоился и не позвал его.
Все правильно.
Я царь.
Пора запомнить это. Я должен быть силен и величественен, как отец мой. Наверно, Зевс Лабрис тоже ворочается ночами на своем ложе, не в силах заснуть. И ему тоже бывает одиноко до крика. Но никто не видит, как он сутулится под бременем власти.
И я должен стать таким же…
Ибо царь должен отречься от самого себя.
Бык Посейдона
Зевс. (Дикта. Начало восемнадцатого девятилетия благословенного правления царя Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)
Привычно оставив внизу своих спутников, я поднялся к пещере на Дикте. Не было со мной ни меча, ни лампы, ни факела. Семнадцать раз спускался и поднимался я этой скользкой и запутанной тропой, на которой каждое неосторожное движение могло стоить мне жизни, и все же возвращался цел и невредим. Доколе я нужен Зевсу, он оберегает мою жизнь.
Я приходил в эту пещеру юный, окрыленный радостью предстоящей встречи с любимым отцом и исполненный страха, что не справлюсь с его приказами и потеряю его приязнь. Являлся зрелый, уверенный в себе, гордый силой своей и осознанием власти над богатейшим и могущественнейшим царством. И теперь — старый, подобный вьючному ослу, который привычно влачит свою ношу и знает, что только смерть избавит его от поклажи.
У меня не было причин для радости перед этой встречей. Последнее девятилетие оказалось тревожным. Земля несколько раз дрожала, а совсем недавно в бурю погиб большой флот, посланный нами к берегам Та-Кемет. Мне ли не понимать, что это значило? Бесконечная распря отца моего Зевса и дяди Посейдона-Потния вспыхивала с новой силой. Они делили власть над моим царством. И каждый раз их вражда дорого обходилась Криту.
