Дойдя до дна пещеры, я, закутавшись в синий плащ из грубо спряденной шерсти, опустился на колени и начал призывать божественного отца своего Зевса, покуда он не явился. Как всегда, все вокруг озарилось светом. Сразу исчез сырой холод, в воздухе запахло розами и амброзией. Проворные, прекрасные юноши установили низенький столик и резные позолоченные кресла, постлали под ноги искусно сотканные ковры, покрытые неземной красоты цветами. Моя вечно юная сестра Геба поставила перед нами тарелку, наполненную сушеными финиками, быстро, однако без суеты, натерла на медной терке козий сыр, и, смешав его с мукой и медом, растворила в вине. Разлив напиток по тяжелым золотым, работы самого Гефеста, двуручным канфарам с искусно чеканенными орлами, скромно стала поодаль, готовая служить нам.
Разрешив мне подняться с колен, Зевс кивнул на кресло.
— Сядь, сын мой, Минос.
Я подчинился. Геба, повинуясь знаку Громовержца, подвинула мне большой золотой таз, полила на руки из изящного кувшина и подала канфар.
— Укрепи силы свои едой и питьем, — привычно предложил отец.
Ему всегда было проще вести беседы за столом. Мне же это мешало, но, помня, что я всего лишь смертный (хоть и зовет он меня сыном), никак не перечил ему. Сейчас угощение раздражало меня больше обычного. Тем не менее, я сдержался. Пригубил смесь и выжидающе посмотрел на Зевса.
Отец почувствовал мой строптивый настрой и решил, что из меня надо выбить кислую шерсть. Он принялся рассказывать о последних происшествиях на Олимпе. Я делал вид, что внимательно слушаю, и улыбался в нужных местах. Но мысли мои были весьма далеки от страданий Гефеста, взревновавшего свою блудливую жену Афродиту к Аресу; и от того, как искусно удалось ему уловить любовников на ложе и накрыть их прочнейшею сетью, которую даже буйный Эниалий, владыка битв, не мог разорвать. Я равнодушно пропустил мимо ушей и подкрепленные многозначительным взглядом слова отца, что в этом деле не обошлось без моего блистательного тестя, Гелиоса, который, собственно, и возбудил ревность вечно занятого Гефеста.
На сердце моем было по-прежнему тяжело.
Зевс, наконец, почувствовал, что лучше сразу говорить о деле. Он дал Гебе знак убрать угощение и, облокотившись на столик, внимательно посмотрел на меня пронзительно-голубыми глазами.
— Я надеюсь, любимый сын мой, что ты по-прежнему тверд в помыслах и намерениях и верен мне?
Какое неподъемное бремя взгромоздит он на мои плечи в этот раз? Мне не хотелось, чтобы Зевс узнал, сколько желчи вмещает в себя сосуд моей души, и я поспешно ответил:
— Как может быть иначе?! Ведь ты, всеблагой отец мой, не оставляешь меня милостью своей! — мне стало противно, настолько неестественно-елейным казался собственный голос. Но отец благосклонно кивнул, позволяя продолжать. И я решился. — Знамения последних лет недобры, и сердце говорит мне, что Посейдон, Владыка морей, опять поднялся против твоего справедливого владычества, — я с трудом сохранил на лице почтительное выражение. — Распри Зевса с Посейдоном всегда дорого стоили моему царству!
— Ты прозорлив, — милостиво улыбнулся Зевс. — Однако Синекудрому придется смириться. Доколе я властвую над богами и людьми — в Ойкумене нет места буйным прихотям кого бы то ни было. Даже возлюбленному брату моему я не намерен делать снисхождения. И ты выполнишь мою волю. В твоём царстве Владыке морей не должны боле приноситься человеческие жертвы. Запрети их волею моею!
О, Боги всемогущие!!! Не зря меня донимали дурные предчувствия по пути сюда! Мой разум противоречил желаниям сердца. Я всей душой ненавидел изощренный по своей жестокости обряд жертвоприношения, когда смерть облекалась в прекрасные формы изящной игры юношей и девушек с быком. Но Крит — земля Посейдона, и разлад с Эносигеем неминуемо грозил бедой. Неужели Зевс считает меня равным себе по мощи?!
Гнев Посейдона. (Третий год двенадцатого девятилетия правления анакта Миноса, сына Зевса)
Неужели он забыл, что пять девятилетий назад я уже пытался отменить человеческие жертвоприношения! И чем это кончилось?!
По счастью, приготовления моего буйного дяди к мести заняли долгое время и не остались замеченными жителями острова Каллиста. Пока Синекудрый готовил удар, раздувая в недрах земли чудовищное горнило, на острове стали исчезать источники и пересыхать колодцы. И люди покинули города и села, отправившись искать новые места. Так удалось уцелеть жителям Каллисты. Промедли они на родной земле еще немного — и праха их не удалось бы собрать, ибо весной третьего года, после запрещения человеческих жертв Посейдону, на острове из земли извергся столб пепла, огня и дыма, похоронив без следа брошенные жилища. Но погиб не только остров. Самое величие Крита пошатнулось в тот весенний день.
