Лицо его было серьезно, а в глазах так и плескался солнечный смех. Я не выдержал, расхохотался. Он просто заворожил меня. Повезло же его детям и жене!
— Я заплачу меньше, чем этот щедрый мальчик: там стоит десяток ослов, груженых зерном, оливковым маслом, вином и золотом. Это далеко не все, что я имею. Но прими, божественный, мой скромный дар, — я согнулся в поклоне, пряча слезы, — и спасибо, что ты… вернул мне сына…
Асклепий взял меня за руку. У него действительно были очень нежные пальцы…
Я привязался к нему с этой встречи. Вернее, влюбился, как мальчишка. Он, подобно Дивуносойо, обрел надо мной особую власть. Но — совсем другую. Дивуносойо весь был пронизан чувственностью. Он явился в мир, чтобы наслаждаться и дарить наслаждение. За всю свою жизнь, хотя ложе со мной делили многие, я не знал существа, более искусного в любовной игре. Асклепий же был примерным супругом и отцом. И со мной он держался с отеческой лаской и жалостью — не больше.
Переселиться в город Асклепий отказался, но до его жилья было недалеко, и я часто навещал этот дом. Чтобы иметь причину, попросил сына Аполлона обучить воскресшего Главка искусству прорицания. Тот, заявив, что у Главка нет ни малейших способностей, к моему удивлению, тут же согласился. Я надеялся добиться взаимности.
…Вот уж не думал, что давние дела так встревожат меня. Но таково бремя победы. Каждый раз открываются старые раны. Я допил вино, налил новый кубок и продолжил ворошить воспоминания. Какие ни есть — все мои. Может быть, это куда главнее, чем написанные мною законы, выигранные войны и построенные дворцы. Это — моя жизнь. Я ободрался об неё в кровь, но у меня нет ничего дороже этих воспоминаний!
Добродушный Асклепий оказался не менее жесток, чем капризный Дивуносойо. Пасифая в священной роще изодрала мне тело. Эти двое — душу. Один — неожиданно бросив меня. Второй…
…В тот день у меня после разговора с Пасифаей разболелась голова. Асклепий взялся помочь. Уложив меня на набитую травами подушку, сел рядом и принялся нежно поглаживать мои виски. Он всегда безошибочно находил место, где гнездилась боль, осторожно выманивал её из укрытия и убивал. Так было и сейчас. Кажется, я задремал, но вдруг неприятное ощущение пробудило меня. Так бывает, когда видишь, что кто-то чужой роется в твоих ларцах с драгоценностями. Открыл глаза. Асклепий все еще сидел, поглаживая мои виски. Пальцы у него были ледяные, а лицо — постаревшее, немногим более живое, чем после воскрешения Главка.
— Асклепий?
Он вздрогнул и заставил себя улыбнуться. Но вид у него был, как у застигнутого на месте преступления воришки.
— Что ты делаешь? — обозлился я.
Он вскинул на меня глаза и сказал, извиняясь:
— Ты вправе сердиться, царь. Я пытался познать твою душу.
Мне стало стыдно за свой гнев:
— Прости меня, я совершенно не владею собой.
Краска медленно возвращалась к его щекам. Но глаза все еще были тусклые, больные.
— Видно страшно в моей душе, как в Аиде?
— В Аиде — не так уж и плохо, царь. Тем, кто не боится смерти. По крайней мере, тебя он не испугает.
— Ты часто бываешь там? — уточнил я.
— Нет. Но доводилось. Мне каждое путешествие дорого стоит. Ползу, как слепой щенок. Значительно проще, если есть помощник… Я хочу сказать, что без тебя я не оживил бы Главка, царь. Это ты провел меня дорогой смерти.
Вот как? Он действительно познал мою душу. Я почувствовал, что сейчас заплачу. Опустил голову, с отчаянием прошептал:
— И теперь ты попытаешься сам пройти по этому пути? Выведать при помощи своих тайных уловок у меня дорогу — и пойти… один?
— Да, анакт, — виновато прошептал он.
Я не выдержал:
— Что ты творишь?! Зачем ты споришь с судьбой? Она тебе и так дала всего по полной мере! Ты весь — порождение солнечного света, радости, жизни. Тебе легко быть собой. А каково мне? Думаешь, я не знаю, кто я такой?!
— Ты знаешь, что порожден силами смерти? Откуда? Сам догадался? — поинтересовался Асклепий, подавшись вперед.
— Нет, Дедал сказал.
Асклепий брезгливо сморщился. Дедала он невзлюбил сразу, как только первый раз увидел. Я знаю это точно, хотя сам врачеватель изо всех сил скрывал свои чувства.
Дедал. (Шестой год третьего девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса. Кносс)
— У всякой вещи есть суть, — размеренно и вдумчиво, словно взвешивая каждое слово, говорил мне Дедал. — Надо только уметь её увидеть. Вот — простой комок глины. Какая у него суть?
