Я едва удержался, чтобы не броситься к нему и не заключить в объятия. Но ждал, соблюдая достоинство анакта. Главк подошел ко мне, а потом величественно склонился в благоговейном приветствии. Я коснулся его плеча, давая знак, что он может выпрямиться.
— О, богоравный отец мой, великий анакт Крита! — отчеканивая каждое слово, произнес он. — Весть о том, что подлый убийца пролил кровь брата, достигла моих ушей! И я сказал себе: ты не мужчина, если не придешь на помощь своему злосчастному отцу. И вот я здесь! И со мной — без сотни две тысячи воинов, отважных, словно львы, и преданных, как псы. Каждый из них готов, не дрогнув, умереть в бою.
Главк говорил на наречии исконных жителей Крита. Но на его корабле, кто-то из наших — кажется, славный Айтиоквс — переводил его речи воинам в шкурах и мисофорах из грубой ткани. Я уловил несколько слов и с удивлением понял, что это было наречие племен, что живут далеко от Крита, за землями тирренов. Зевс называл их лестригонами и говорил, что люди эти дики, словно звери, неукротимы, не признают ничьей власти и едят человечье мясо. Судя по их внешности, так и было. И они шли за моим сыном, словно волчья стая за вожаком! Сердце мое наполнилось гордостью за Главка.
— Я ценю храбрость народа, что идет за моим сыном, — ответил я на их языке, едва возгласы стихли. На корабле отозвались восторженными воплями. Сын не сдержал удивленной улыбки:
— Вот уж не думал, что тебе действительно известны все языки Ойкумены…
Я усмехнулся.
— Мне дано просто говорить на их языке. А вот как тебе удалось покорить их сердца?
Главк почтительно склонился передо мной.
— Ты говорил: хочешь стать царем — сделай то, что твои подданные ждут от истинного владыки. Я вызвал их вождя на честный бой, без оружия, и победил его.
Я удивленно вскинул брови, с сомнением посмотрел на сына:
— Сломал ему хребет, разодрал утробу и вкусил сердце и печень поверженного врага?
Тот смущенно потупился и продолжил:
— Да… Но я не мог отказать столь доблестному воину в последней почести: признать его достойным мужем, на которого я хочу походить…
— Я рад, что ты запомнил мои рассказы об этом народе, Главк, — ответил я серьезно. — Мне известно, что они едят мясо людей не ради насыщения утробы. Ты поступил так, как должен был. Я горжусь тобой.
Главк, не без тревоги ожидавший моего приговора, просиял:
— Они отважны и верны, отец. Ты можешь положиться на них — больше, чем на кого бы то ни было из моего войска. Тиррены, сиканы, критяне — ничто против них.
— А эти тоже есть в твоем войске?
Главк коротко кивнул:
— Царство мое невелико, но многоязыко.
Я величественно склонил голову.
— Я принимаю их службу. А ты, мой возлюбленный сын, будь гостем на этом корабле. Мы давно не виделись, я хочу усладить свое сердце твоими рассказами!
Главк опять почтительно склонился, но прежде чем последовать в палатку, подошел к борту корабля и крикнул своим:
— Мой отец, великий бог, сказал: "Ты гость мой!" Ступайте, скажите другим: сердце великого бога радостно. Он сказал: "Мне нужны отважные воины! Плывите со мной!"
И не успели мы войти в мою палатку, как корабль Главка начал медленно разворачиваться.
Едва за нами упал расшитый полог, я и Главк, не сговариваясь, бросились друг другу в объятия. Мой огромный, могучий сын сгреб меня в свои объятия, словно ребенка. Я уткнулся лицом в его волосатую, пахнущую хищным зверем грудь и прошептал:
— Главк, дитя мое, мое возлюбленное дитя…
— Отец! — вторил мне гигант, и слезы бежали по его загорелым, продубленным ветром щекам. — Отец!!! Прости меня!!! Боги Олимпийские!!!
Он неловко касался толстыми, загрубелыми пальцами морехода и воина моих поседевших волос, ввалившихся щек, словно не веря собственным глазам.
— Ты словно прошел сквозь царство мрачного Аида! — наконец пробормотал он, выпуская меня из объятий.
— Я был болен, — неохотно отозвался я. — Но все позади.
Кивнул Главку, приглашая его устроиться поудобнее. Сын не стал церемониться, набросал гору подушек и улегся подле меня.
— Знаю. Я заходил на Крит, говорил с Катреем. Катрей держится важно. Словно уже стал анактом Крита. Ты не страшишься оставлять его вместо себя?
— Нет, — покачал я головой. — Во время моей болезни он смог бы много раз подхватить скипетр из ослабевших рук отца. Не стал: приходил, о каждой мелочи мне докладывал, хотя вряд ли я тогда мог вникать в дела.
— Значит, Ариадны испугался, — со злорадной улыбкой подытожил Главк. — Моя сестра — истинная владычица. Боги вложили в ее грудь мужскую душу.
— Да, это так, — вздохнул я. — Но ей от этого мало радости.
— Ты зря за нее тревожишься, отец, — беспечно махнул рукой Главк, — Ариадна довольна своей судьбой.
Потом внимательно посмотрел на меня, и я заметил, как он хмурится:
— А ты стал другим, отец. Не только лицом. Ты ослабел.
— Мне много довелось пережить за это девятилетие… — устало отозвался я.
— Да, отец, я знаю. Мое царство находится далеко от твоих владений, но и туда доходят вести.
— И очень быстро, — усмехнулся я. — Хотел бы я знать, кто так скоро известил тебя о смерти брата и начинающейся войне?
