На выступе скалы я увидел распластанного гиганта, прикованного медными цепями. Тучи коршунов и воронов кружились над ним, терзая живое тело. А он не мог даже пошевелиться, чтобы отогнать их. Я догадался, что это Титий, который некогда пытался обесчестить Латону, мать Аполлона и Артемиды. А чуть дальше увидел Сизифа, катившего огромный камень на вершину крутой горы.
Конечно, мне было отлично известно, за что он получил такую долю: мы, смертные, с деланным возмущением и искренним восхищением пересказывали друг другу вести о проделках известного мошенника и хитреца, который умудрился однажды поймать в свои колодки Танатоса и, потом хитростью бежать из Аида и прожить после воскресения еще много лет.
Пораженный жестокостью наказания, я стоял и смотрел на карабкающегося на крутую гору, словно муравей, человечишку, который толкал перед собой огромный, высотой в два локтя, тяжелый камень. Я не мог даже представить себе, как возможно двигаться по её склонам, тем более, с такой тяжестью. Но Сизиф толкал перед собой глыбу, и она медленно подавалась вперед. Нижняя четверть горы была исполосована широкими тропами - следами многократно вкатываемого и срывавшегося камня. Чуть выше виднелись местами поломанные кустарники и осыпи, но большая часть твердыни была девственно дика. Нога человека никогда не ступала на эти склоны. Потом я заметил Тантала: еще один прославленный людской молвой вор и обманщик стоял по горло в ледяной воде, и над головой его свисали тяжелые гроздья спелого винограда. Облизывая пересохшие губы, он смотрел на всё это с тупым безразличием давно отчаявшегося человека. А к водоему непрерывно приходили женщины с пузатыми гидриями. Набрав воды, согнувшись под тяжестью сосудов, они, с трудом переставляя усталые ноги и оскользаясь на камнях, брели по тропе куда-то, где в серой дымке смутно виднелись очертания огромного пифоса. Движение их было непрерывным. Едва одной из Данаид стоило остановиться, чтобы, приложив руку к пояснице, расправить ноющую от усталости спину, как остальные напускались на нее с яростными воплями и бранью. И несчастная, с протяжным стоном поставив на плечи гидрию, покорно брела к воде. Чуть дальше я с трудом разглядел за клочьями тумана расщелину в скале, из которой доносилось яростное рычание и отчаянные вопли. Всё остальное скрывал туман, плотный, словно завеса в святая святых храма.
Я резко, словно сокол, преследующий добычу, устремился вниз. Зачерпнул из Ахерона воды. Перелетел через реку, опустился рядом с распластанным на скале Титием. Вороны и коршуны с отвратительными криками взмыли вверх, повисли тучей над нашими головами, Титий со стоном приподнял голову и посмотрел на меня налитыми кровью, заплывшими глазами. Лицо его напоминало кусок мяса, приготовленный для жарки. Он облизнул черные губы, и, едва шевеля ими, произнес:
- О, Минос! Твой срок пришел? - и рот его дрогнул в подобии улыбки.
- Выпей воды, Титий, - произнес я, садясь рядом на корточки.
- Нет! - дико вскрикнул гигант, и глаза его блеснули упрямо и яростно. - Не облегчай моих страданий! Мне было обещано, что если я стерплю все невзгоды, моему заточению придет конец. Прорицатели говорят - совсем скоро...
Вода лилась меж моих пальцев на грудь великана, истерзанную так, что было видно, как в просветах между ребер судорожно шевелятся легкие.
Наш разговор прервал ужасный грохот. Я резко вскинул голову. Камень Сизифа катился по склону, временами подпрыгивая на ухабах, потом по равнине до самого пруда, где стоял Тантал. Сам Сизиф лежал на горе ничком, и хрипло выкликал проклятия, воздевая руки к черному небу. Забыв о Титии, я метнулся к сыну Эола, нагнулся, проверяя, не переломаны ли его кости. Однако он был цел, только колени и локти содраны до крови.
- Я уже научился уворачиваться от этой глыбы, Минос, - Сизиф скривил губы в подобии улыбки, а по грязному лицу, оставляя извилистые дорожки, сбегали слезы отчаяния. Потом он встал, и, кряхтя, поплелся вниз. К своему камню. Я окликнул его:
- Неужели тебе не разрешено хотя бы передохнуть?
- Разрешено, о, Минос, разрешено даже бросить этот проклятый камень! - отозвался Сизиф, - Но нет желания. Ибо когда я вкачу этот камень на вершину, то смогу вздохнуть спокойно и сказать: "Вот, я прожил не зря! Своими руками сделал я так, чтобы люди не умирали!"
Я посмотрел на него с изумлением. У Сизифа был вид безумца, но всё же он разительно отличался от благополучных, словно откормленные коровы, обитателей Асфоделевых лугов.
- Ты скажешь, невозможно сделать людей бессмертными, как невозможно вкатить на гору этот камень? - горячо продолжал Сизиф, сверкая огромными, на исхудавшем остроскулом лице, глазами. - Мне не раз так говорили! Но Аид сказал мне, что сдержит свое обещание. И я верю, усилия мои будут вознаграждены! И мы сможем жить на земле, не умирая. Прости, мне жаль тратить время на разговоры с тобой, вместо того, чтобы вершить свое дело!
И он бегом, подпрыгивая, устремился вниз, к своей глыбе.
