Петрограде пани Кудлинской. Можете быть спокойны, она даже не живёт в консульстве и не бывает там: числится сотрудницей нашей репатриационной комиссии и живёт во дворе костёла на Невском. Вы ей будете очень полезны как представитель вашей организации.
И Вернер дал Дорожинскому такую записку:
«Многоуважаемая пани Мария. Податель сего имеет в руках половину зеленой пятимиллионной ассигнации серия 1004. Другую половину этой облигации Вы получили от меня в Минске, в вагоне. После проверки указанного можно вполне ему довериться».
Прочитав записку, Дорожинский заметил:
– Как бы не вышло так, как с паном Чеховичем.
Вернер рассмеялся.
Дорожинский должен был создать у пани Кудлинской впечатление, что в Петрограде «Трест» имеет внушительные группы заговорщиков и, возможно, все сношения этой группы с Москвой отныне будут идти через Кудлинскую. При первом же свидании он понял, что эта дама настолько наивно себя ведёт, что арест её неизбежен.
Действительно, ожидался обыск в репатриационной комиссии, и у Антона Антоновича, предупреждённого об этом Старовым, оказались неотложные дела в Минске.
При встрече с полковником Вернером Дорожинский сказал:
– Мне кажется, что пани Кудлинской кланялся Чехович.
Тот мрачно ответил:
– Вы правы. Я вас чуть не подвёл. Мы её убрали из
Петрограда.
Якушев устроил сцену Вернеру, и с тех пор было решено, что польская агентура будет направляться в Россию только с ведома «Треста» и работать при содействии этой организации. Вернер согласился на такое требование лишь потому, что два агента, добывавшие для него шпионские сведения, провалились.
Так удалось умерить аппетиты 2-го отдела польского генерального штаба. Байер убедился на опыте, как опасно добывать подобные сведения не через «Трест», и Якушев мог уклоняться от такого рода поручений.
Чтобы уклоняться и от требований эстонского штаба, очень полезен оказался Роман Бирк. Он требовал, чтобы
«Трест» сносился с министерством иностранных дел, а не со штабом. Бирк доказывал, что агентура эстонского штаба очень слаба и нельзя доверяться ей после нескольких провалов.
Артузов, просматривая письма, составленные Потаповым, убедился в ловкости, с которой он вёл игру, ограничиваясь одними обещаниями. Запугивая возможностью провала, Потапов сеял панику в эстонском и польском штабах.
Роль Кутепова в эмигрантских кругах все больше возрастала. Поддержание с ним связи приобретало первостепенное значение. По этой причине приходилось мириться с пребыванием «племянников» в Москве.
Из разговоров с Марией Захарченко нетрудно было составить мнение о характере Кутепова: жестокий, упрямый, подозрительный и грубый солдафон.
– Александр Александрович! – говорила Якушеву
Мария Захарченко. – Я не скрою от вас, мы не верили в вашу организацию, сомневались, заранее считая себя погибшими. Мы рвались в Россию, рвались на подвиг, решили пожертвовать собой. И тут подвернулся Николай
Евгеньевич Марков. Он сказал: «У Монархического совета есть верный филиал в Москве». И «Трест» оказался очень серьёзной организацией! Вы должны непременно встретиться с Александром Павловичем, с Кутеповым! Вы увидите, что это за человек!
– Не тот ли это Кутепов, тогда ещё полковник, который с десятью ротами преображенцев и кексгольмцев да с двумя эскадронами драгун взялся подавить Февральскую революцию, загнать толпу в угол, к Неве, и дошёл с этим отрядом только до Кирочной? – вспомнил Якушев. – Он или не он?
– По тому, что вы рассказываете, похоже на Александра
Павловича. Какая сила! Какая энергия! Какой ум!
«Ну, насчёт ума ты хватила, милая», – подумал Якушев и вспомнил, что ему говорил Климович. А говорил так:
«Вы увидите, этот болван ещё обделается на весь мир.
Храбрости хватает, а ума ни на грош!»
Захарченко посылала через «Трест» письмо за письмом
Кутепову. Письма были полны восторга: «Все великолепно!», «Все солидно!». Кутепов дал супругам указание: поступить в полное распоряжение «новых друзей». Но поддерживать в «племянниках» веру в реальность «контрреволюционной» организации Якушеву становилось все труднее. Они настойчиво требовали «настоящего» дела.
Радкевич был не слишком умен, к тому же, что называется, под башмаком у своей супруги. Захарченко не только умела подглядывать и подслушивать: у неё были и свои взгляды на «Трест». Однажды в припадке откровенности она сказала Стауницу, что «Трест» должен существовать до переворота, а там вернётся Кутепов и не станет считаться с «идеологией» Якушева.
Из писем Климовича «Тресту» стало ясно, что у Врангеля с Кутеповым конфликт обострился, они обвиняют друг друга в интригах.
Кутепов, в надежде, что его поддержит Николай Николаевич, окончательно переехал в Париж.
– Кутепов в Париже! – с восторгом сообщила Мария
