Место и время действия – здесь и сейчас. Провинциальный русский город медленно, но неуклонно отторгается некой таинственной силой от нашей реальности. Всё прочнее становится барьер, отделяющий его жителей от мира Земли, и всё тоньше – другой барьер, отделяющий его от мрачного и завораживающего магического мира Огранды.
Будто гонимый ветром, Вадим стремительно шагал по самому краю тротуара, уставясь перед собой стылым тусклым взглядом. Его сторонились, заблаговременно уступая дорогу, – значит, он научился казаться грозным, даже опасным. Очень удобная маска: на самом-то деле он в любой миг готов был вильнуть, затормозить, соскочить на проезжую часть – лишь бы избежать столкновения. Вадим только притворялся непрошибаемым, чтобы хоть так обезопасить себя от среды. Поверх привычного скафандра, именуемого телом, он словно напялил на душу ещё один, маскируясь под хищника, как это выделывают некоторые бедолаги в природе. Сегодняшний день выкачал его до дна – как и большинство предыдущих, впрочем. Требовалась срочная подзарядка, но для неё ещё надо было добраться до дома – на последних крохах энергии. В прежние разы это удавалось, но ведь и под самосвал мало кто попадал больше одного раза…
Было время пик. На недавно пустынные улицы, патрулируемые моторизованными нарядами блюстителей, выплеснулись многотысячные потоки служителей: спецов и трудяг, – спешащих управиться со своими делами ещё до начала комендантского часа, чтобы успеть попасть домой, где и прикончить остаток вечера. Чем дальше, тем сильней две эти касты различались: одеждой, районами обитания, маршрутами каждодневных миграций, даже внешностью, – и тем меньше смешивались. К тому же нескончаемо текущие стада бдительно стерегли те же блюстители, шныряя вдоль тротуаров на тарахтящих двуколёсниках. От заполненных под завязку транспортов разило потными телами и нечистым дыханием, люди спрессовывались там в раздражённо бурлящую массу – по вечерам Вадим старался её избегать, предпочитая дальние прогулки.
Но хуже всего был тамошний психофон, к концу дня делавшийся для Вадима невыносимым. Вообще терпеть людей подолгу ему становилось всё сложней – исключая разве немногих. А когда они сбивались вокруг Вадима в толпу, он чувствовал себя занозой в громадном организме, ополчившемся против инородных вкраплений. Не то чтобы на Вадима наезжали в открытую, – поодиночке он смог бы поладить или управиться почти с любым, независимо от статуса и образа мыслей, – но массовые, суммарные инстинкты больших скоплений отвергали Вадима напрочь. Странное его сознание, намного выступавшее за границы тела, больше походило на незримое облако. (Вадим и прозвал его:
На тротуарах тоже было тесно, однако не как в общественных транспортах. Охотнее бы Вадим шагал по шоссе, в стороне ото всех, благо машин в городе становилось всё меньше, но нарваться на слишком ретивого блюстителя тоже не улыбалось: последнее время они растеряли всякие тормоза. И по сторонам глядеть не хотелось, всё вокруг было знакомо до оскомины, до тошноты, а особенно бередили душу размалёванные ерундой стены и бездарные агитщиты, постепенно вытеснившие пустеющие витрины да ненужные вывески. Остальные давно притерпелись к ним, некоторые даже прониклись, и только единицы, включая Вадима, не могли без содрогания видеть просветлённые физиономии крепостных, радостно одобряющих всё подряд, да исполненные значимости лики Глав, призывающих радеть и бдеть, оберегая их же завоевания.
Впрочем, сейчас Вадима удручало всё, а непроглядно хмурое небо вкупе с моросящим холодным дождём только добавляли ему безысходности. Господи, неслышно стенал он, изо дня в день – одно и то же! И так бездарно, тускло проходят годы, приближая позорный конец, венчающий бессмысленную жизнь. Не жизнь – прозябание. За какие грехи меня одарили столь многим, а потом забросили в душный мир, где всё это никому не нужно?
