Отряд геологов пробирается по узкому ущелью за Агда-баном. Солнце движется к зениту. Слева и справа — пики гор. А долина — куда ни глянь — расцвечена маками. Всадники выстроились на узкой тропе друг за другом, словно дозор пограничников. Впереди на коне Джебраил Азадалиев, он как бы за проводника, за ним — профессор, далее осторожно ступает навьюченная палатками, провизией, снаряжением геологов «кавалерия» полевой экспедиции. До стоянки еще часа два перехода. Солнце припекает, пора бы и передохнуть. Но профессор слегка припустил поводья и явно наслаждается легкой рысцой, увлекая за собой конную вереницу.
— А что, профессор, может, устроим скачки? Дорога у нас ровная, долина, что твой «Джидыр-дюзю».
Профессор помнит, конечно, «Джидыр-дюзю» — гладкое, словно зеркало, плато на окраине Шуши. Когда-то он учился здесь верховой езде. Но «Джеба», так он по-товарищески называет своего ученика Джебраила Азадалиева, напоминает о другом — о скачках, которые устроили геологи год назад, где Джеба на своем скакуне был первым.
Профессор вместо ответа легко присвистнул, шлепнув коня по крупу. И вот он уже несется по ущелью, прижав уши, а Кашкай даже не оглядывается на Джебу. Свист и топот конский, тяжелое дыхание животных. И маки, красным узором рассыпанные по зелени предгорья.
Потом, когда наездники отдышались и, спешившись, принялись вбивать колышки очередной стоянки, кто-то выговаривал Азадалиеву: «Нашел время состязаться. Тут горы, а не ипподром…»
А тот: «Плохо ты знаешь профессора. Он сам мне не раз говорил, что коня не подстегнешь, когда надо, — может обидеться, сбросит при случае. Будешь плестись — скорее устанешь. А за профессора беспокоиться не надо. У него тяга к конным состязаниям от природы. Видел, как подкармливает своего Алагеза? Как родное дитя — всегда что-нибудь вкусненькое припасет для него…»
«Я был молодым человеком, когда познакомился с академиком М. Кашкаем на Дашкесанском горно-обогатительном комбинате. Дашкесан только-только обустраивался, шахтеры, рабочие, как, впрочем, и мы, инженерно-технический состав, жили, прямо скажу, в тяжелых условиях. Из-за бытовых неудобств, технических неполадок, отсутствия машин и оборудования все время возникали ссоры, особенно среди руководства комбината. С появлением академика мы старались сгладить возникшие неприятности, отводили ему лучшую комнату. Но в этом вопросе профессор был принципиален: «Как все — так и я!»
У нас был гостевой дом, мы его называли правительственным, для очень высокого начальства. И типовая гостиница. Начальство полагало, что по рангу академик должен быть поселен в «правительственном» доме. Кашкай же ни разу не изменил своему принципу: «Как все — так и я». Рабочий народ такое поведение особо ценит. Мы знали, если Кашкай на комбинате — никаких ссор, лишних разговоров быть не может. Однажды ему стало известно, что я незаслуженно, несправедливо понес наказание за срыв производственного плана. Все знали — срыв произошел не по моей вине. Советовали обжаловать решение администрации в вышестоящих органах, запомнить несправедливость и припомнить кое-кому, когда время придет. Профессор же сказал: «Не такая уж большая беда — выговор объявили. Таких вещей в жизни бывает много. Если каждый раз копить в душе зло — то на одного, то на другого — промучаешься всю жизнь и сколько озлобленных вокруг тебя соберется?! Учись, сынок, делать добро. Делай добро даже тем, кто с тобой несправедливо поступил. И ты почувствуешь, как изменится вкус жизни…»
Крепко запомнились мне эти слова. Может, потому и дожил я до глубокой старости. Передал эти слова детям и внукам. Вроде бы в них ничего мудреного, а смысл их узнаешь с годами — ведь мне старший объяснил, как правильно жизнь свою построить. Если бы каждый человек отвечал на несправедливость добром, тогда бы и зла меньше было на свете. К такому выводу
В 1955 году всемирно известные люди: Альберт Эйнштейн, Фредерик Жолио-Кюри, Бертран Рассел и другие — обратились к ученым всех стран с призывом поднять свой голос против использования атомной энергии в военных целях.
По большому счету, то, о чем говорили выдающиеся личности XX века, давно являлось предметом озабоченности многих их коллег в Советском Союзе.
Сообщение об атомной атаке, которой американцы подвергли японские города Хиросиму и Нагасаки в самом конце войны, когда разгром Японии был предопределен, в общей атмосфере военных реляций, победных салютов, радужных ожиданий первоначально не вызвало особого беспокойства общественности в Азербайджане. Широкие слои населения, в том числе и интеллигенция, плохо представляли себе масштабы разрушительной силы нового оружия. К тому же информация о ней в Советском Союзе дозировалась.
