– Ш-ш, – сказала дриада. Села на корточки рядом с Людмилой, схватилась за жёлтую брошку у ворота кофты. Даймоны собрались вокруг, боярышник крысиными лапками гладил волосы Людмилы, пижма вспрыгнула ей на руку, понюхала кровь, жалостно заломив бровки. Мелия потянула брошку, нажала, охнула и повалилась на локоть. Потом легла рядом с ней и глаза закрыла. И начала таять.
Щелканов похлопал себя по карманам – как есть ничего. Вот дурак, собирался же хоть пенсне переделать в очки и носить с собой. Кое-что было у него в стеклодувной, но страшно было оставить Людмилу на земле. Дриада тем временем истончалась, уходила в землю, как снежная горка по весне. Мелюзга разлетелась и разбрелась, будто отняли магнит от листа с железными опилками. Людмила открыла глаза. Зелёные, но человечески-зелёные, с коричневым отливом, не цвета весеннего листа. И раньше были зелёные? Он не помнил.
– Вам лучше?
Она кивнула.
– Это давление, наверное. Давайте встанем и пойдём в медпункт.
Людмила помотала головой. Волосы у неё выбились из причёски.
– Пойдёмте отсюда, – сказала шёпотом.
Теперь он взял её под руку. Ах дурак, вот дурак, забыл про Мелию. И может быть, Людмила не ела сегодня. Только бы выйти отсюда, а там посидим на скамеечке, сходим в кафе. Владимир Сергеевич будет ругаться, не беда, потом отработаю.
Секретный выход с территории вёл мимо гаражей во двор, окружённый жилыми домами. Во дворе стояли кружком четыре девочки. Портфели лежали тут же, на асфальте.
– Дура ты! – вскрикнула светлая. – С Машки в прошлый раз начинали, теперь с меня!
– Ладно, Ирка, не психуй, – сказала тёмная толстенькая. – Давай я: эни-бени-рики-таки, буль-буль-буль караки-шмаки, эус-беус-краснодеус бац!
Щелканов сразу и не понял, кто это расхохотался у него над ухом, будто рухнула стеклянная гора и покатились, не удержишь, трубки-заготовки.
– Подруженьки! Не так поёте!
Девчонки – класс пятый – уставились на хохочущую Людмилу.
– Чего мы не так поём, тётя? – спросила белобрысая. Одна коса у неё была бубликом, на другой бант развязался, и она свисала за спину.
– Слова не те!
– У нас все так считаются, – сказала тёмненькая.
– Психичка какая-то. Пошли, девчонки.
Стайка побежала за песочницу. А Людмила вскинула руки к небу и звонко прокричала – проорала – во весь двор, так что вздрогнули и отозвались эхом окрестные дома, будто серванты с посудой от топота ног:
– Дэус! Дэус! Крассус дэус! Бахус!
Крутнулась на каблуке, едва не упала, взмахом рук удержала себя на ногах. Метнулась к Щелканову, звонко расцеловала его в обе щеки и убежала в проход между домами, к бурно текущей улице.
А Щелканов стоял, слушал мнения местных старушек о шуме и неприличном поведении и думал, что теперь выйдет из его промаха.
По стихотворениям романтических поэтов может создаться впечатление, что дриады – нежные и робкие создания, только и знают, что стыдливо укрываться, лить слёзы и падать в обморок, как воспитанницы институтов благородных девиц. Впечатление неверное. Девы, живущие в лесу, среди вольных пастухов и фавнов, среди буйных бесшабашных народов, чьих потомков москвичи видят в фильмах с Марчелло Мастроянни и Софи Лорен. Не робкие и уж подавно не слабые. Дерево может спасти и убить, дерево корнями ворочает камни и выпивает болота. И он только что выпустил в город дух дерева, желающий праздников, песен и танцев.
С другой стороны – такое ли ещё видала Москва?
Людмила вошла в квартиру на Володарского иным, уверенным шагом. Вроде бы тихим, а и твёрдым. Нина потом говорила, что сразу заметила в сестре перемены, как только та, стерва этакая, получила работу в институте, так и загордилась, и совесть потеряла, и родственные чувства. Начнёшь с ней говорить – слушает и улыбается. Всё время улыбается, и лицо стало другое. То ли старше, то ли моложе, то ли причесалась по-другому. И стоять иначе стала, пяточка к пяточке, и руки держать – как на сцене представляется. Улыбается как дурочка, сядет у окна, протянет палец к африканской фиалке, будто канарейку на пальце держит, и что-то нашёптывает.
Поговорили с Максимом, постановили призвать её к порядку, потому что сколько же можно. Максим сначала согласился, а на следующий день только буркнул: «Твоя сестра, сама с ней разбирайся», и всё морщился, будто что-то у него болит, а что – не говорит. Нина попыталась разобраться – услышала, что за ней, Ниной, долг сестре за пятилетнюю половину квартплаты. Сначала Нина обалдела от такой наглости. Потом попыталась горлом взять, стала вещи её кидать в прихожую – а дорогая сестричка возьми и пообещай рассказать Максиму и про Петра, и даже про Эдика, который вообще до Максима был. Шпионила, значит, за сестрой. Нина при ней никого домой не приводила, а она всё знала. Да ещё в таких интимных подробностях, будто где-то в это время пряталась.
