Система народного образования рассматривается любым государством не только с точки зрения обучения подрастающего поколения, но и как инструмент проведения государственной внутренней политики. Подход к национальной школе как к инструменту воздействия на подрастающее поколение и формирования особой социокультурной среды в регионах, сравнительно недавно вошедших в состав Российской империи, ярко осуществлялся правительством в конце XIX – начале XX вв. Наиболее жёсткий контроль был установлен государством за национальными школами коренного населения Кавказа – горских и кочевых народов, что объяснимо геополитическими интересами Российской империи.
Линия разлома и борьбы Российской цивилизации и цивилизационного компонента исламского мира на Северном Кавказе ярко проявилась в социокультурном плане. В неё была втянута национальная школа как один из ведущих институтов формирования мировоззрения подрастающего поколения. Для большего вовлечения детей в государственные школы правительство стремилось обеспечить в них высокий уровень преподавания предметов, необходимых коренным народам Кавказа для практической деятельности. Низкий уровень светской грамотности населения «инородческих территорий» явился следствием прежде всего просчётов государственной просветительской политики421.
Характерной особенностью образовательной политики государства в конце XIX – начале XX в. было игнорирование потребностей общества в грамотных людях. Правительство не учитывало тот факт, что развитие в России капитализма создавало особое отношение общества к образованию; изменились духовные ценности; которые теперь виделись в научном понимании мира и овладении практическими навыками422.
Не исключается и сознательная практика школьных и административных властей по ограничению приема представителей «покоренных народов» в учебные заведения423. По мнению европейских публицистов того времени, невежество – следствие политики Российского правительства, выражавшейся в лозунге «разлагай, чтобы править». Э.Дж. Диллон исходит, например, из двух составляющих в политике правящих кругов России: во-первых, удерживать «основную массу» населения на грани голода, так, чтобы по возможности избежать волнений; во-вторых, довести население почти до «идиотизма» посредством «обязательного невежества и алкоголизма»424.
В конце XIX века имперские чиновники вдруг обнаружили, что мусульманин, усвоивший достижения европейской цивилизации, становится, возможно, менее предсказуемым, чем его «фанатичный» и «необразованный» единоверец, и что не в последнюю очередь причиной тому служит смешение культур. В России не редко выявлялись такие эпизоды и ситуации «русификации», которые на самом деле несли в себе глубоко «подрывной» для имперского союза потенциал. Таким образом, процесс инкорпорирования предстает как очень неоднозначный и сложный в своем развитии425.
Правительственная линия с конца 1880-х гг. все четче выступает как «систематическое устранение туземцев из состава местной администрации, поход на школы, на родной язык учащихся». Сущность данного перехода состоит в упрочнении контроля над инородческой периферией, в наращивании самой проницаемости территорий для властных маневров имперского центра. Искомая гомогенность рассматривается как фактор укрепления, если и вынужденной, но необходимости, политической лояльности периферии в отношении «национализирующейся» империи. Все более отчетливой становится политика русификации, направленная на жесткую привязку инородческого населения к значительно более ограниченному идентификационному канону имперских подданных. Такая привязка предполагает усиление силового контроля над «объектами имперского поглощения» и осуществляется посредством общего ужесточения репрессивных функций государства. Культурная _абсорбция периферии полагается возможной только в качестве следствия абсолютного властного и культурного доминирования над нею. Два неразделенных свойства национально-культурного «тела» империи – многоэтничность и наличие этнического ядра – доминанты – воспроизводятся в поглощении Россией региона426.
Чеченцы и ингуши жили на занимаемой ими ныне территории ещё в очень отдалённом прошлом. По свидетельству армянского историка и географа Моисея Хоренского, жившего в V веке н. э. на Кавказе проживало 53 народности. В числе перечисленных им народов упоминаются и «нахчмадьяне». Скорее всего, это и были предки современных чеченцев427. Изначально чеченцы жили родами – микрокосмосом не только национального, но и социально – политического организма428.
