– Сегодня рано утром в сторону бывшего римского лагеря ушли охотничьи партии Гуга и Виктора де Леграна, – сказал я. – Дичь в окрестностях нашего поселения изрядно повыбита, а народ желает есть по немалой порции мяса каждый день. И они там взяли не только пару оленей и кабана, но и группу странных типов без оружия, но в военной форме, которые при этом разговаривали на русском языке. Сцапали их в самый интересный момент, когда те, рассевшись в кружок вокруг костерка, будто на пикнике, самозабвенно обсуждали вопрос о том, как им жить дальше. Вот, конфисковано у одного из них… – Я выложил на стол изрядно потертый револьвер. – Думаю, что это власовцы, которые бежали от маки, чтобы то ли пробраться в Испанию, то ли сесть на пароход и уплыть в Аргентину.
– Думаю, что тут ты крупно ошибся, – сказал Петрович, – власовцы были обмундированы не в русскую, а в немецкую форму, а ее наши лейтенанты уже видели. Так бы тебе Виктор и доложил: «люди в немецкой форме, говорящие по-русски». Кроме того, бросившись в бега, они постарались бы переодеться в гражданку, а тут по факту люди в форме и частично при оружии. Пожалуй, и вправду стоит подождать, пока твои потеряшки дойдут до Большого Дома, посмотреть на них без всякого предубеждения, и только потом решать их судьбу. И даже если это белогвардейцы с Гражданской войны, то не стоит быть к ним слишком суровыми. В крайнем случае отделять агнцев от козлищ нам поможет леди Сагари.
– Ты, как всегда, прав, Петрович, – сказал я, – да будет так.
Два часа спустя. Большой Дом.
Беглец с Первой Мировой войны, подпрапорщик Иннокентий Михеев (26 лет).
Шли мы часов шесть, не останавливаясь, а потому изрядно устали. В конце пути мы уже едва волочили ноги. При этом наши суровые конвоирши, как какие-нибудь революционеры, совершенно одинаково относились и к рядовым нижним чинам, и к унтерам, никаких поблажек не делалось даже господину подпоручику Котову. А сами-то – свежие, бодрые, идут и переговариваются между собой, частью на русском, частью еще на каком-то мне не известном языке. И мнилось мне, что нас ведут на расстрел… Уж очень мне не понравилось слово «товарищ». «Товарищи» должны на каторге быть, а не на воле с оружием бегать. Посмотрит их главный революционер на нас и скажет: «А это что за царские сатрапы тут шатаются? Поставьте-ка их всех, товарищи, к стенке»… И расстреляют нас ни за понюшку табака где-нибудь за амбаром.
Но все когда-нибудь кончается; подошел к концу и наш, как я себе навоображал, путь на Голгофу. Обогнув очередную опушку леса, мы увидели обширное открытое пространство, с протекающим нешироким ручьем. На ближнем берегу, в дальнем конце этой поляны, взору открывалось длинное двухэтажное здание под тесовой крышей – на первый взгляд, казарма. А перед ним… это что такое?! Не может быть… Мне захотелось протереть глаза: на строевых учениях в коробке манипулы вышагивали самые настоящие древнеримские легионеры с полуцилиндрическими щитами! Другие такие же на тренировочном поле по соседству тыкали деревянными мечами в плотно скрученные тюки сена и метали в мишени учебные дротики. Все точно так, как на картинках в гимназическом учебнике по древней истории. Интересно, это те самые легионеры, которые убили мужчин и женщин клана Плотвы, или все-таки другие?
А за ручьем, через который протянулся ладный такой мосток, начиналось уже само поселение. Ряд оштукатуренных желтоватой известковой штукатуркой двухэтажных домов, тоже под тесовыми крышами – таких больших, что могли бы принадлежать самым зажиточным деревенским богатеям. Наши мужички рты-то и разинули… Видно – богато живут люди, на широкую ногу, и такой дом не один не два, а целых шестнадцать. Восемь с одной стороны мостка (
