… Да. Хоть и не признавался в этом, тогда, где-то в глубине души мне хотелось их признания. Жалкая мечта слабака: чтобы с ним считались. И не важно, будут это люди, которые раньше издевались над ним, или кто-то другой. Но самому себе в этом он, разумеется, не признается.
Не должен я был чувствовать чего-то подобного. Не должен был чувствовать триумф, удовлетворение и радость. Я должен был почувствовать лишь призрение к этим людям, поощряющим насилие. Либо, на худой конец, безразличие к их похвале.
И тогда я действительно чувствовал, как поедает меня совесть. Чувствовал, что должен извиниться перед своим одноклассником. Но что-то не позволяло мне это сделать. Возможно, это были неуверенность в себе и стеснительность.
Буквально через день их обсуждения этого случая поутихли. Но даже после этого никто снова ко мне не лез. В их глазах я поднялся гораздо выше, чем раньше. И это могло быть лишь временно, если бы на следующей неделе жертва моего тогдашнего гнева снова не начал приставать ко мне, видимо, пытаясь реабилитироваться в классе. Я прекрасно видел, как после того случая его начали задирать ещё сильнее прежнего.
— Слушай, — подошёл он ко мне тогда, — А это правда, что сироток в приютах всегда воспитатели трахают? — и без спроса взял со стола мою линейку.
Дети где-то с седьмого класса (а может и раньше) всё время повёрнуты на теме секса. Не удивительно, что он спросил что-то подобное.
В стороне виднелась компашка, нас рассматривающая и угорающая, ждущая дальнейшего развития событий. Точнее весь класс наблюдал за происходящим. И я был уверен: не зависимо от того, кто сейчас победит, проигравшего загнобят сильнее прежнего.
Порой дети очень жестоки.
— Верни, — сведя брови, посмотрел я на него.
Мне всё ещё было его жалко. И тем не менее, мне снова хотелось почувствовать себя на высоте, когда тебя все нахваливают.
Я снова его избил.
— ХА-ХА! АНВИЛ, ДА ТЫ ХОРОШ!
— КАКОЕ ЖЕ ТЫ ЧМО, МЕЛКИЙ!
И был рад свершённому.
Плеск успеха заложил соблазн мирского одобрения, ставя ощущение вины и стыда на царственный трон в существовании.
Страх обретения былого, крайне жалкого положения переполнял разум. Хрупкую душу пронизывали бурлящие вулканы гордости. Торжество закоренило в сердце понимание:
«Если периодически буду его травить…»
Стоя на гребне волны всеобщего одобрения, я не собирался останавливаться.
При каждом смехе сверстников, пронзающим уши, ощущал жгучую радость, возвышающую меня над толпой слабаков, одним из которых на самом деле я и являлся.
Похвала падала на меня, как град розовых лепестков сакуры, и скользила по телу, оставляя сладостно-горький осадок.
Гордость, разливаясь в крови под кожей, создавала иллюзию нашего равенства, делая меня безвольным рабом их ожиданий.
Вскоре самодовольство превратилось в вопиющее торжество над слабыми.
Простите. Простите меня.
Осуждаемый сообществом собственных чувств, я вглядывался в зеркало самоосуждения, и глаза затмились от истинного понимания горбатого бытия.
Оказывается насилие над слабыми способно сближать людей.
Мерзких, гнилых и гнусных, не заслуживающих существования маргиналов. Настоящее отребье… Людей, частью которых, хоть и на короткое время, я стал.
Это длилось всего три месяца. Три месяца и наступило лето, следовательно, каникулы. Три месяца у меня было, чтобы заняться саморефлексией. Как и до этого, встав перед зеркалом, я взглянул в свои отражающиеся там глаза, в блестящем стекле разглядев отражение своей потемневшей души. Ощутил боль, нанесённую другим, и горечь, которую испытал от совершённого сам.
Не было моё желание впечатлить их чем-то, что осталось от родителей, когда я пытался угождать взрослым. Это было желание одобрения или же восхищения окружающих, присущее, наверно, большинству людей.
Когда снова началась учёба, я решил, что больше не нуждаюсь в их одобрении.
Нет, точнее будет сказать… Я решил, что не нуждаюсь в любом одобрении. Тем более в погоне за которым есть риск потерять самого себя.
Я ожидал, что они снова позовут меня поиздеваться над каким-нибудь учеником, однако этого не произошло. Можно сказать, они просто про меня забыли. В конце концов, я остался просто наблюдать за тем, как они травили других.
Слушая историю Анаэль, я не мог не задуматься о своём прошлом.
Издевательства…
Сердце разрывалось от печали, когда слушал мрачную судьбу девочки, попавшей в ловушку жизненной несправедливости. И в то же время испытывал ненависть к тем, кто совершал все эти поступки.
… Помню, как только издевательства надо мной прекратились, я порадовался, но в то же время не переставал думать о том, что мог бы помочь остальным жертвам… Но всë равно ничего не сделал. Ведь я слаб. И боялся, что они снова начнут приставать ко мне.
Сейчас я редко вспоминаю об этом, но тогда, особенно после последовавших событий, винить себя не переставал.
