— Я не хочу спать, Фитц. Сижу здесь в темноте днями и ночами и стараюсь не засыпать, чтобы избавится от снов. Но у меня не получается. И желание рассказывать сны, записывать их, настолько сильно, что я делаюсь больным. Но я не смог бы их записать, даже будь у меня чернила — ведь я слеп, а рассказывать свои сны не хочу никому.
— Но молчание делает тебя больным?
— Это похоже на одержимость. Истинные сны должны быть произнесены, рассказаны кому-то, в крайнем случае, записаны, — он засмеялся. — Служители основываются на этом, собирая сны бедных белых полукровок, подобно фермерам, собирающим созревший виноград. Все идет в их библиотеку снов и предсказаний, где обрабатывается, избавляется от лишних деталей и хранится годами. Множество перекрестных ссылок на разные части пророчеств заставляют их работать, принося выгоды и доходы Служителям.
Он потянулся ко мне, как ребёнок, проснувшийся от кошмара, и я обнял его, прижимая к себе. Шут покачал головой.
— Фитц, они узнают, что мы идём. У них будет Пчелка, и они будут все знать наперед. Счастливого конца не получится.
— Так расскажи, не вынуждай меня идти вслепую.
Он рассмеялся:
— Нет, Фитц, ты все путаешь — слепой здесь я. Ты умираешь, тонешь во тьме, в холодной соленой воде, смешанной с кровью. Вот я и рассказал. Не уверен, что это нам принесет какую-то пользу, но теперь ты знаешь, — я почувствовал, как его плечи опустились. — А я, наконец, почувствовал небольшое облегчение, поделившись снами.
Меня пробрал холод. На словах я мог не верить его снам, но внутри чувствовал, что Шут прав.
— Может, я замерзну насмерть? — легкомысленно предположил я, сам осознавая фальшь, звучащую в голосе. — Говорят, ты просто засыпаешь и умираешь во сне.
— Прости, — я услышал ту же лживую легкость в его тоне. — Не я решаю, как это произойдет. Я просто пересказываю свои видения.
— А что будет с тобой?
— О, это худшая часть. Думаю, я переживу все.
Я почувствовал огромное облегчение, а затем оно прошло. Он не был уверен в том, что выживет.
— А Пчелка? — голос дрогнул. — Знаю, ты видел её живой. Мы спасем её? Она вернется домой?
Он сказал нерешительно:
— Думаю, она похожа на тебя — точка пересечения всех возможных вариантов будущего. Я видел её в короне, с чередующимися зубцами пламени и тьмы. А ещё я вижу её и сломанные кандалы, как будто она та — кто может освобождать. Ещё она является ко мне в виде разрушенного корабля.
— Насколько разрушенного?
— Настолько, что его невозможно восстановить, — тихо ответил он.
Моё дитя. Дочка Молли. Разрушена так, что починить уже невозможно. Часть меня знала, что её характер приведет к такому исходу. Её сломают, как Шута или меня. Что-то в груди заболело при этих мыслях.
— Что ж. Кого только не ломали: и тебя, и меня.
— И мы оба становились сильнее от этого.
— Мы стали самими собой, — уточнил я.
Во мне никогда не существовало твердой уверенности относительно влияния на мою судьбу пыток Регала. Какая-то моя часть умерла в той камере, как в прямом, так и в переносном смысле. Сейчас я был жив, но так и не понял, нашел ли больше, чем потерял. Бесполезные вопросы.
— Что ещё? — потребовал я. Его голова дернулась, и я изменил вопрос: — Давно ты не спишь?
— Не знаю. Я дремлю, а потом просыпаюсь и не понимаю, как долго проспал. Слепота в том и заключается, что не отличаешь день от ночи.
— Ты хочешь поделиться со мной ещё чем-то? Своими снами или мыслями?
— Мне снился орех, который опасно раскалывать. Иногда я слышу несусветную ерунду: «Приманка — капкан, охотник в ловушке». Но не всегда я вижу сны, иногда передо мной перекрестки, у них бессчетное количество дорог, выходящих из единого центра. В молодости я видел их чаще и яснее, но после того, как ты вернул меня к жизни, я долгое время не видел ни одного. Пока меня не коснулась Пчелка на рынке. Это было невероятно, касаться её и знать, что она — центр множества путей. Она тоже увидела их, мне даже пришлось отговаривать её от слишком поспешных поступков, — его голос дрогнул.
— Что случилось потом? — тревожно уточнил я
Он рассмеялся.
— Потом, думаю, ты ударил меня ножом в живот. Несколько раз, но я перестал считать после второго.
— Ох, — меня бросило в дрожь. — Не думал, что ты запомнил тот момент…
Я почувствовал вес его тела на моем плече и произнес:
— Прости.
— Слишком поздно, — он похлопал меня рукой в перчатке. — Я давно простил тебя.
Что на это можно было ответить? Он продолжил:
— Совершенный. Когда мы оказались в Трехоге, я увидел множество сияющих путей, исходящих из корабля: некоторые возвращались обратно в Кельсингру и Трехог, но большинство вели на Клеррес — самые прямые и короткие начинались на Совершенном.
— Поэтому ты настоял, чтобы мы остались на борту?
— Теперь ты веришь мне?
— Не хочу, но верю.
— Я чувствую то же самое.
