— Что такое? — потребовал корабль. Он скрестил руки на груди и обернулся, глядя на меня через плечо. Его лицо было настолько похоже на моё, что я не понимал, говорю я с ним или с более молодой версией самого себя.
— Когда то, давным-давно, я пытался убежать от всего: от семьи, долга. Временами мне казалось, что я счастлив, но на самом деле это было не так.
— Рассказывая это, ты подразумеваешь моё желание превратиться в двух драконов, которые были заперты в деревяшке в течение шести людских поколений.
— Да.
— Считаешь, я буду несчастен?
— Я не знаю. Просто считаю, что здесь есть над чем подумать. У тебя есть семья, где тебя любят, ты…
— Я заперт в ловушке.
— Так было и со мной, но…
— Я не собираюсь оставаться кораблем, побереги свое горло, человек, — через мгновение он добавил: — Мы похожи, но я — не ты. Мои обстоятельства совершенно другие, и я не просил, чтобы меня пробуждали для жизни в рабстве.
Я хотел сказать, что никогда не желал роли, которой «наградила» меня семья, но затем задумался. Я посмотрел на медленно вздымающуюся грудь Кеннитсона, слишком медленно, и привстал на колено, однако корабль опередил меня.
— Он в порядке, не буди.
Маленький медальон на серебряной цепочке, с профилем отца, лежал на его груди, плотно обхватывая шею. Я подумал о том, как сильно меня раздражало, когда что-то обматывало мне горло.
— Это не беспокоит его, — сказал мне Совершенный.
— Он говорит с Кеннитсоном?
— Какая тебе разница, это не имеет к тебе никакого отношения.
— Возможно, — аккуратнее Фитц. Было ли обсуждение волнующей меня темы с кораблем лучшим вариантом, нежели чем с Альтией? Я набрал воздуха: — Знаешь ли ты, что на твоей палубе есть молодая девушка по имени Спарк? Она под моей защитой.
Корабль презрительно фыркнул:
— Я знаю её, она мне нравится и едва ли нуждается в твоей защите.
— Она очень способна, но мне бы не хотелось, чтобы её принудили к обстоятельствам, в которых ей придется защищать себя. Если до этого дойдет, не думаю, что Кеннитсону станет лучше.
— На что ты намекаешь? — потребовал корабль, и я ощутил внезапное давление его разума против моего, не успев поднять стены. Верхняя губа на лице корабля приподнялась, напоминая волчий оскал. — Ты о нем настолько плохого мнения?
— Я не слышал, чтобы кто-то отрицал совершенное его отцом над Альтией. А медальон, что он носит, наполнен мыслями Кеннита. Почему мне не надо беспокоиться?
— Потому что он — не его отец! У него нет воспоминаний отца, — корабль затих и через мгновение зловеще добавил: — Все они у меня. Я забрал их, ибо никто другой не смог бы такого вынести.
И спустя мгновение я был брошен лицом вниз на жесткую деревянную палубу. От удара кожа на ладонях и коленях ободралась, я попытался встать, но мужчина прижал меня всем весом, его рука впилась мне в горло, как железная цепь. Я пытался подняться изо всех сил, но он был больше меня и значительно тяжелее. Его борода терлась о мою скулу, а голос походил на рычание:
— Какой нежный мальчик. Брыкайся, сколько вздумается, я усмирю тебя и с наслаждением поимею.
Кулаком заграбастав мои волосы, он прижал меня головой к дереву. Я пытался схватить его за руку и оттащить её от горла, но ладони лишь беспомощно скользили по рукавам рубашки.
Я пытался кричать, но воздуха не хватало, пытался сбросить его с себя, упираясь ладонями о палубу, и слышал как кто-то смеялся, пока человек, лежавший на мне, прижимался все теснее. Прежде чем перед глазами потемнело от недостатка воздуха, я с ужасом почувствовал, что он приготовил для меня.
Я вернулся к осознанию того, что я Фитц, и опустил руки от несуществующей хватки на горле. Поднимаясь на ноги, я задыхался от страха и возмущения, испытанного ребёнком. Я был в ярости, меня оскорбили и окунули в пучину черного страха, который не получалось одолеть. Больше никогда! Поклявшись себе, я, наконец, стал самим собой. Это не моя боль, и ярость и стыд тоже не мои.
— Кеннитсон ничего об этом не знает, — тихо продолжил корабль, будто шторма из этих воспоминаний не существовало. — Не уходи, баккиец. Побудь со мной, и мы разделим ещё пару воспоминаний о юности Кеннита, у меня их много. Часами он ползал здесь, с разорванной кровоточащей плотью, в поисках укрытия, где Игрот не смог бы найти его. Ночи напролет лихорадка ломала его тело, а наутро глаза превращались в узкие щелки, заплывая от постоянных побоев. Позволь поделиться с тобой моими замечательными семейными воспоминаниями.
Я чувствовал глубокое отвращение, что лишь усилило моё возмущение:
— Если его… если с ним произошло такое, зачем он поступил так же? Почему превратился в монстра, с которым боролся?
