Я попробовала толкнуть дверь. Она была не закрыта на засов. Я распахнула её, чтобы обнаружить за ней уютную комнатку, меньше моей. В камине догорал огонь, — даже летом камни Баккипа источали холод. Напротив огня в уютном большом кресле, с возложенными на мягкий табурет короткими ножками, сидел круглолицый человечек, и его Скилл пел музыку, которая ему снилась.
Я была совершенно очарована, моё сердце подпрыгнуло, мне почудилось, будто я вошла прямо в старинную сказку. Серая кошка спала на коленях человечка. Она подняла голову.
— Он всегда играет музыку через Скилл, когда спит? — спросила я тихонько.
Кошка едва удостоила меня взглядом. Человечек приоткрыл глаза и посмотрел на меня. Он не выказал ни удивления, ни беспокойства. Его глаза были затуманены, как глаза старого пса. Черты его лица были необычны — маленькие глазки с опухшими веками, крошечные ушки, плотно прижатые к черепу. Он облизал губы и оставил кончик языка высунутым. А затем сказал:
— Я пел свою песню для маленькой дочери Фитца. Если мне когда-нибудь повезет её повстречать.
— Ею вполне могу быть я, — сказала я и подошла чуть ближе.
Он указал на подушку, лежавшую на полу у его кресла.
— Можешь сесть сюда, если хочешь. Это подушка Дымка. Но он сидит сейчас со мной и, думаю, не будет против.
Я села у камина и посмотрела на него снизу вверх.
— Ты — Олух? — спросила я человечка.
— Ну… Так меня называют. Да.
— Отец писал о тебе. В своем дневнике.
Широкая улыбка озарила его лицо. Он был очень простодушный, как я поняла.
— Я скучаю по нему, — сказал человечек. — Он приносил мне конфеты. И маленькие пирожные с розовым кремом.
— Звучит здорово.
— Они были очень вкусные. И красивые. Я любил расставлять их в ряд и смотреть на них.
— А я любила выкладывать свечи моей мамы в ряд и нюхать их. И никогда их не сжигала…
— У меня есть четыре медных пуговицы! И две деревянные, а одна — из ракушки. Хочешь посмотреть?
Я хотела. Мне были нужны простые вещи, вроде обмена пуговицами. Кот шумно спрыгнул с его коленей и царственно устроился на своей подушке. Олуху было нелегко подняться с кресла, чтобы открыть шкаф и вытащить шкатулку с пуговицами, и я поняла, что он стар. Ходьба давалась ему с трудом, но пуговицы были важным делом. Он принес шкатулку к креслу. Я подняла сползшее на пол одеяло и заново укутала его ноги. Он показывал мне пуговицы и рассказывал историю о каждой. Потом я спросила его:
— Ты можешь научить меня передавать музыку через Скилл?
Олух вдруг затих.
— Мою музыку? — спросил он осторожно. Я почувствовала, как он напрягся.
Я молчала. Неужели я все испортила своим вопросом?
Он протянул руку ко мне. Я помедлила, но вложила свою ладонь в его пальцы. Его прикосновение было полно силы.
— Нам придется быть очень тихими, — сказал он. — Мне не разрешают играть мою музыку громко, — он сделал что-то с моими стенами, и внезапно каким-то причудливым образом мы оба оказались за его стенами. — А теперь, — сказал он. — Я научу тебя, как играть музыку, — он улыбнулся и добавил: — Мы начнем со звуков кошачьего урчания.
В ту ночь у меня появился друг и учитель.
Я вернулась в свою комнату перед рассветом. Олух научил меня играть музыку кошачьих урчаний, скрипа сломанных стульев и потрескивания огня. Он укрыл меня своим «Вы её не видите!», пока я прокрадывалась в свои покои. Весь день я клевала носом, но мне было все равно. Он ждал меня, чтобы я вернулась этой же ночью. Я помогла ему создать «укрытие», как он это назвал, и это «укрытие» было крепче всех стен, которые я когда-либо возводила сама. Он припас несколько имбирных пряников, откладывая их с каждой трапезы, которые ему приносили. Мы съели их вместе, а потом на пару сыграли свою урчащую кошачью музыку, добавляя в неё все больше интересностей. Я почувствовала уважение, когда он заставил меня улыбнуться коту, танцующему вокруг упавшей катушки. Ещё никогда в жизни мне не было так весело.
Даже веселее, чем в тот день, когда отец взял меня на ярмарку в Дубах-на-Воде, хотя здесь не было растерзанных собак или пронзенных кинжалом нищих. Мы просто играли.
Для того, у кого никогда не было товарища по играм, это было ошеломительно.
