На кухне Гаор сразу подошёл к рукомойнику, но в отличие от его прошлых приездов, полотенце ему держала маленькая, лет шести девочка, черноволосая и черноглазая, но с голубым клеймом-кружком на лбу и в детском ошейнике, свободно лежавшем вокруг нежной шейки в вырезе полотняной рубашки. Клеймо поставили недавно: кожа на лбу ещё была воспалённой.
- Моя это, - гордо сказала Горна, увидев, как он, вытирая руки, рассматривает девочку, - родная моя. Вот, не отдал хозяин в "галчата", мне оставил. Обещал не продавать, пока в сок не войдёт.
Девочка очень походила на управляющего, и Гаор молча кивнул, воздержавшись от любых высказываний.
На столе его уже ждала глубокая тарелка горячего "господского" супа, а на отдельной тарелке несколько ломтиков селёдки. "Эх, к этой бы селёдке да водки", - мысленно вздохнул Гаор, накладывая селёдку на ломоть чёрного хлеба. Но водки нет, не будет, и быть не может. Так что о ней ни говорить, ни думать не стоит. После супа он получил тоже глубокую тарелку мясного. Жаркое с картошкой. И напоследок большой стакан яблочного компота. Кормила Горна его "по-господски", хозяйской едой и на хорошей посуде. Чем вызвано такое благоволение, Гаор не знал, но не спрашивал. После еды он достал сигареты и закурил. Девочка всё время, пока он ел, молча следила за ним круглыми и блестящими, и впрямь как у галчонка, глазами. Но если она родная Горне, почему ж он её раньше не видел. И Гаор рискнул сказать это вслух.
- Чего ж я её раньше не видел?
- А мала была, - охотно ответила Горна. - Вот хозяин, чтоб она мне работать не мешала, и велел её в посёлке у матки держать. Так-то я к ней каждый день ходила, отпускал хозяин, а теперь со мной будет. Велено к домашнему хозяйству приучать.
Гаор кивнул. Он уже знал, что родная мать - это мамка, а приёмная, кому отдали, привезя из отстойника, отобрав у родной, - матка. Объяснила ему это Красава в первую же неделю его жизни, рассказав, как привёз хозяин семилетнего Лутошку и отдал ей, чтоб не так по своему родному убивалась, того-то как увезли клеймить, так и не вернули, и кто теперь знает, где кровиночка её, а хозяин по доброте своей и привёз Лутошку. Потому она матка Лутошке, а мамку свою Лутошка тож не увидит теперь, хозяин-то обещал не продавать Лутошку, понятливым паренёк оказался.
- Не заночуешь седни? - спросила его прибежавшая на кухню, будто по делу, сенная Летовка.
- Соскучилась? - усмехнулся Гаор и серьёзно ответил, - сегодня никак. Докурю и поеду.
- А хоть и соскучилась, - Летовка крутанулась рядом с ним, задев раздувшейся юбкой. - Когда опять-то будешь?
- Через месяц заеду заказ получить.
- Ты под вечер-то хоть приезжай, тады и заночуешь.
Гаор кивнул и честно ответил.
- Как получится.
Он с сожалением оглядел оставшийся окурок, растёр его в поставленном перед ним Горной глиняном черепке и встал.
- Спасибо за хлеб-соль да за ласку, - поклонился он Горне.
Горна и Летовка ответили на его благодарность так же традиционным поклоном, и Гаор пошёл к машине.
Управляющего не было, и машину окружало плотное кольцо ребятишек.
- Меня, меня, - наперебой закричали они, увидев Гаора, - Дяденька, меня прокати, её в тот раз катал, мой черёд!
Гаор рассмеялся и открыл дверцу. Запихав на переднее сиденье пятерых подвернувшихся под руку, он сел за руль и медленно стронул машину. Медленно, что позволяло остальным бежать ну почти вровень, он провёз малышей по главной и единственной улице посёлка и высадил у выгона. Выкрикивая на бегу благодарность, они побежали обратно, а он проехал через выгон под внимательными взглядами коров - особенно вдумчиво смотрел на него бык - и прибавил скорость.
"Вот чертова скотина", - подумал он о коровах, выруливая на шоссе. С коровами у него отношения не сложились. Ещё в первую неделю жизни у нового хозяина, где-то на третий или четвёртый день его послали доить коров. Какая-то там нестыковка вышла, ну и... Он уже знал, что здесь все работают всё, а что приказы надо выполнять и через "не могу", и через "не умею", он ещё в училище усвоил. И потому пошёл в коровник, правда, честно предупредив Старшую Мать, что в жизни этим не занимался.
- Иди, иди, - напутствовала она его, - чтоб мужик да за титьки держаться не умел. Нечего придуриваться.
О результатах он вспоминать не любил, хотя обошлось без порки, и смеху было много, сам потом смеялся, но уж больно в неприглядном свете он показался тогда.
- Двенадцать тыщ отдали! - кричала Старшая Мать, - а он корову подоить не могёт!
Вокруг хохотали сбежавшиеся на крик мужики, а он пытался оправдаться, что за титьки-то он держался, конечно, и не раз, так баб же он не доил. Тут начались такие комментарии, что он и сам захохотал. На шум пришёл хозяин, тоже посмеялся и, к его удивлению, заступился за него.
- Не шуми, Нянька. Он для другого куплен.
