— Да,
— Значит, Дженни передвинула сани с мусорными баками, — сказала Хелен, — и собака все-таки укусила ту противную девчонку, а ее родители пожаловались в полицию, и полицейские заставили собаку усыпить. Ну а ты, разумеется, стал утешением для печальной вдовы, все еще оплакивавшей своего мужа. Ей ведь, наверно, было чуть-чуть за сорок.
— Ей еще не было сорока! — сказал Гарп. — И случилось все совсем не так.
— А как? — спросила Хелен.
— Однажды ночью в кафе, — начал Гарп, — у пса случился удар. И подозреваемых, которые могли так испугать собаку, хватало с избытком. Наши соседи даже вроде как соревновались — кто сильней напугает пса.
Подкрадывались к кафе и ломились в окна и двери, визжа точно бродячие коты, — и приходили от собственных «шуточек» в полный восторг, а собаку, которая металась от страха, доводили до полуобморочного состояния.
— В общем, от испуга у собаки случился удар, и она умерла, — подытожила Хелен.
— Не совсем, — возразил Гарп. — От удара у пса парализовало задние конечности, так что он мог двигать только передними лапами и поворачивать голову. Но вдова цеплялась за жизнь этого песика не меньше, чем за память о своем усопшем муже, а у нее был любовник, плотник, и он смастерил для задней половины собаки маленькую тележку на колесиках. Собака переставляла передние лапы, а задняя, парализованная часть тела ехала на тележке.
— О господи! — только и сказала Хелен.
— Ты просто представить себе не можешь, какой звук издавали колеса этой тележки! — сказал Гарп.
— Видимо, не могу, — сказала Хелен.
— Мать говорила, что ей этого не вынести, — сказал Гарп. — Звук был поистине душераздирающий! Гораздо хуже тявканья пса, когда эта глупая девчонка его дразнила. Вдобавок пес не умел как следует поворачивать за угол без заноса. Он прыгал, а тележка отлетала в сторону быстрее, чем он успевал прыгнуть снова, и он оказывался на боку. А потом, естественно, самостоятельно встать не мог. Похоже, я был единственным, кто замечал эти его мучения, — во всяком случае, я единственный выходил в переулок и ставил пса на ноги. Как только он снова обретал вертикальное положение, то сразу же пытался меня укусить, — сказал Гарп, — но удрать от него ничего не стоило.
— Итак, однажды, — сказала Хелен, — ты отвязал этого шнауцера, и он выбежал на улицу, но не посмотрел по сторонам. Нет, извини: он
— Не так, — сказал Гарп.
— Я хочу знать правду, — сонно пробормотала Хелен. — Так что же случилось с этим проклятым шнауцером?
— Понятия не имею, — сказал Гарп. — Мы с матерью уехали из Вены и вернулись домой, а остальное ты знаешь.
Хелен, уже сдаваясь сну, понимала, что только ее молчание позволит Гарпу наконец открыться. Она знала, что и последняя история вполне может оказаться такой же выдумкой, как все прочие ее версии, а может быть, те версии как раз и были в значительной степени правдой. С Гарпом была возможна любая комбинация реального и воображаемого.
Хелен уже успела уснуть, когда Гарп вдруг спросил:
— А какая история нравится тебе больше других?
Однако Хелен устала и от секса, и от слишком длинных историй, и ей хотелось спать, а голос Гарпа звучал и звучал, не умолкая, и она все глубже погружалась в дремоту. Засыпать так она любила больше всего: после любовных утех, когда Гарп все говорит и говорит…
Зато сам Гарп испытывал разочарование. Когда приходило время ложиться спать, моторы его воображения были уже почти заглушены. Занятия любовью словно бы оживляли его и поднимали настроение, так что он принимался вести поистине марафонские разговоры, вставал, ходил есть, читал всю ночь, крадучись бродил по комнатам. В тот период он редко пытался писать, хотя иногда писал послания к самому себе — о том, что непременно напишет впоследствии.
Но в эту ночь Гарп откинул одеяло, посмотрел на спящую Хелен, заботливо укрыл ее и прошел в комнату Уолта. Он долго смотрел на младшего сына. Дункана дома не было, он ночевал в доме миссис Ральф. Гарп закрыл глаза и сразу увидел зарево над пригородами — пожар, причем горел тот самый дом, ужасный дом миссис Ральф!
