И все же было в рассуждениях Погорецкого нечто, что вдохновляло даже столь спокойного человека, как старый профессор, нечто, что приказывало Богне примерять его взгляды к своей жизни и задумываться над их смыслом. Она знала, что господин Валерий в молодые годы страстно отдавался естествознанию, что и по сей день в Погорецком имении есть огромная библиотека научных трудов и серьезная физико-химическая лаборатория, но знала она также и то, что вот уже несколько десятков лет, то есть со времен того слома в жизни у старика, все это остается запертым, а крыло дворца, в котором находятся библиотека и мастерские, стоит закрытым, с окнами, забитыми досками.
Некогда, будучи в Погорцах, она спросила его, что находится в том крыле.
– Мусор, – ответил он коротко.
И лишь об одной вещи он говорил с большим увлечением: о земле.
– Хозяин из Погорцов к земле жадный, как дьявол к людским душам, – судачили окрест.
И это была правда.
– Если так пойдет и дальше, – шутил Бжостовский, – а ты сам доживешь до мафусаиловых лет, то верю, что Погорцы разрастутся до размеров земного шара. Представляю, с какой меланхолией ты глядишь на луну!.. Пригодилась бы она, верно?
– А и пригодилась бы, – улыбался господин Валерий.
– Интересно, – серьезно спрашивала Богна, – ограничились бы вы нашей планетарной системой, или прочая часть галактики не давала бы вам уснуть?
– Пока что я думаю об Ивановке, – отвечал господин Погорецкий.
– О нет, – трясла головой Богна. – Ивановку мы вам не продадим. По крайней мере, я – свою долю. Хочу сохранить ваше отношение и уважение.
И правда, господин Погорецкий покупал землю у кого только мог, не единожды даже переплачивая, но презирал продающих и ненавидел их от всего сердца. Одной из главных его странностей была убежденность, что земля не может быть предметом торга. В торговле землей он видел источник любого кризиса и упадка обычаев, экономических катастроф, политических и моральных провалов.
– Торгуют совестью, убеждениями, честью и достоинством, правом и кровью. Нет в нынешнем мире вещей, которые нельзя купить. Продают любовь и душу, кровь на донорство – и землю. Но все это пройдет. Наступит время, когда кто-то первый отрезвеет, стукнет по столу и крикнет: «Хватит!»
– Вижу, вы оптимист, – отвечала Богна.
– Нет, – сразу же возражал господин Валерий. – Я не верю в то, что говорю.
– Хм, – невинно хмыкал профессор Бжостовский.
Господин Погорецкий морщился:
–
Он всегда ее так называл. Она стала взрослой, вышла замуж, овдовела, прошли уже два года ее второго замужества, она ждала ребенка, а старый помещик не изменил своего отношения к ней. Всегда воспринимал ее как свою маленькую подругу в белом платьице до колен и с большими бантами в волосах.
А ведь в ее жизни столь многое изменилось – и многое изменилось в ней самой. Она умела сопротивляться жизни. Сражалась за свой мир, за веру в его ценности, за хотя бы и маленькое, притворное счастье. Не капитулировала, не поддавалась горечи, и только снисходительность ее разрасталась до столь жутких размеров, что она боялась оглядываться, дабы не удостовериться, что эта снисходительность достигла масштабов отречения, охватывая уже зло и мерзости, страдания и обиды, подлость и грязь.
Близилась вторая годовщина ее брака с Эваристом. И какое же опустошение произвели в мире Богны эти два года! Сколько раз приходила к ней эта назойливая мысль, и как отчаянно приходилось от нее защищаться!.. Только бы не пасть, только бы не признаться самой себе в поражении.
«Это слишком человеческое, – повторяла она себе. – Нужно уметь прощать».
И, должно быть, именно поэтому общение со стариком Погорецким пробуждало в ней некие неявные, неуловимые, но конкретные мысли, а точнее, их семена. Он не прощал никому. Глядя в жесткие черты его лица, она ощущала где-то в сплетении измученных нервов, какой же сладкой бывает месть. Происходило в ней нечто странное. Она питалась этой абстрактной жестокостью, этой недоброй и яростной силой, но одновременно росла в ней защита от зла. После каждого разговора с этим человеком она чувствовала себя более сильной, выдержанной, способной к продвижению вперед по своему непростому пути.
Впрочем, с того времени, как она поняла, что ее психическое состояние может повлиять на формирование души растущей в ней жизни, силы ее, казалось, возросли втрое. Послушная мысль не возвращалась к горьким воспоминаниям, печаль бледнела и растворялась в солнце и зелени, в тиши малого двора, в красоте ясных дней.
Из Варшавы вести доходили часто. Писали знакомые, писали друзья. Почти каждое письмо несло в себе что-то обидное. Те, кто поделикатней, скрывали свое мнение между строк, но были и такие, кто грубо писал правду.
