– Хватит, – одернул его Борович. – Главное, позаботься о том, чтобы сохранить хотя бы эту должность. Мой дядюшка – не самый приятный человек.
Они с Богной отправили его в Погорцы, дав массу полезных советов. Увы, те не слишком ему пригодились. Через четыре месяца Эварист вернулся мрачный и сердитый.
– Нет, мои дорогие, с таким безумцем невозможно работать, – говорил он. – Этот Погорецкий – хам, какого свет не видывал.
Он не хотел раскрывать никаких подробностей, но Борович догадался, что расставание Эвариста с дядюшкой произошло не без серьезного скандала.
И только через пару недель в письме насчет какого-то другого дела господин Погорецкий вспомнил, что, мол, «впервые дал должность городскому, но до смерти себе такого не прощу».
Эварист между тем утверждал, что прекрасно справлялся с мельницами, а поскольку господин Погорецкий, несмотря ни на что, дал ему довольно недурные рекомендации, Богне в конце концов удалось выбить для мужа должность на паровых мельницах «Товарищества Мазовия». Он получил там место кладовщика и четыреста злотых зарплаты. А поскольку двоюродный брат Богны, Эмиль Бжостовский с Подолья, имел мажоритарный пакет акций «Мазовии», Эвариста скоро повысили до руководителя отдела продаж.
Теперь он получал уже столько, что Богна могла отказаться от работы в «Союзе землячеств». Они переехали в служебную квартиру Эвариста в большом комплексе домов «Мазовии» на Праге[22].
– Как с гуся вода, – говорил Борович, когда они задумывались с Богной о полезных изменениях в жизни и поведении Эвариста. – Удивительно, что он, кажется, совершенно не переживает – ни из-за несчастий, ни из-за удач.
– Вы ошибаетесь, – отвечала Богна. – Эварист очень болезненно ощущает, что люди все еще его сторонятся.
– Ха, этого уже никак не исправить.
И все же она была рада. В первые месяцы после катастрофы Богна ушла в абсолютное одиночество, но уже при рождении Дануси возобновила контакты с семьей. Отчасти в том была заслуга Боровича. Зная жуткие материальные условия, в каких все еще находились Малиновские, он умышленно зашел к Дине Карась, а уж та растормошила остальных. По крайней мере, Богне устроили роды в приличной клинике, как и опеку известных врачей. Богна, правда, не желала принимать помощь, но отношения возобновились.
Каждый свой визит к Сименецким, Карасям или Паенцким она скрывала от Эвариста, чтобы не обидеть его. Но там и вовсе не упоминали о его существовании.
Однако, когда Эварист сделался руководителем отдела продаж, он принялся заводить новые знакомства – совершенно неважнецкие. Богна с небывалым упорством этому воспротивилась и решила взамен возобновить его отношения с родней.
Борович снова удивился ее таланту объединять людей. Он ведь и сам помогал Богне – вопреки всем своим убеждениям – в этих маневрах. И может, не столько вопреки убеждениям, сколько наперекор своему чисто эмоциональному неприятию Эвариста. Если оценивать трезво, он не считал его человеком, которого необходимо раз и навсегда презирать. Напротив, насколько он был в силах и насколько мог решиться на усилие, охотно бы и сам подал руку всякому, кому довелось поскользнуться. Его этический релятивизм исключал окончательные приговоры. Но тут речь шла о невыносимом парадоксе того, что он оставил Эвариста с Богной. И Борович отдавал себе отчет, что, если Эварист снова будет принят обществом, это только усугубит парадокс.
Результатом многих усилий оказалось то, что Эвариста стали потихоньку, тут и там, принимать снова. Много помог в этом Урусов, который «принципиально» помогал Богне, полагая, что Малиновский серьезно пообтерся, отшлифовался, успокоился, и, стало быть, не следует терять его для человечества:
– Такой человек не имеет права пропасть, – настаивал он. – Это было бы отрицанием теории выживания тех, кто лучше прочих к выживанию приспособлен. А этого допустить нельзя. Ведь научные теории – единственная позитивная ценность, которая у нас есть. Было бы легкомысленно не сотрудничать с ними и оставлять их собственной судьбе.
Такие речи он провозглашал даже в присутствии Эвариста, который не мог раскусить их смысла и слушал с большим уважением. Но Борович под этой иронией прекрасно ощущал истинную подоплеку его помощи Малиновскому: уважение к Богне.
Еще раньше, в молочном магазине на Желязной, Мишенька мог просиживать часами. Казалось, его это по-настоящему развлекало, даже когда он помогал обслуживать кухарок и прочих баб, наливая молоко в кувшины, заворачивая масло или выдавая сдачу с очаровательной улыбкой и со старыми добрыми английскими манерами.
Слегка испуганные кухарки лишь таращили на него глаза, когда он грациозно подавал им десяток яиц в бумажном кульке и говорил:
–
А Богна смеялась, и ей на самом деле становилось лучше в обществе Мишеньки.
– Знаете, господин Стефан, – сказала она как-то Боровичу, – Мишенька – воплощение абсолютной бескорыстности.
– То есть вы ему не платите за взвешивание творога? – спросил он с едва заметной злостью, несколько задетый ее растроганным тоном.
