— Представляю. Мама говорила, что каждый, у кого есть чем дорожить, счастлив. Я подумала, что вы не сможете быть счастливым без звезд.
Астроном нервным движением проглотил комок, перекрывший горло и лишивший возможности говорить:
— Спасибо еще раз, — теперь уже смог лишь прошептать.
Астроном, приподняв крышку совсем чуть-чуть, попросил девочку постараться подсунуть факел узкой стороной в образовавшуюся щель, что она с успехом и проделала. Потом оба навалились на палку всем весом и ррраз, крышка откинулась, с грохотом отлетев куда-то. Поднялись на самую верхнюю ступеньку и ахнули в раз: дома, в котором жил астроном, больше не было, все слизало пламя пожара, запах гари бил в нос. День был в самом разгаре, резкие порывы ледяного ветра разносили пепел, не давая вздохнуть. Но даже этот ледяной воздух казался сладким. Оглядевшись вокруг, Ди Ойге задумался теперь над тем, как спускаться отсюда. У него теперь не было дома, не было и самой крыши, и не было возможности оказаться внизу. Был только люк, вокруг которого — колодцем каменистые стены и все. Одновременно с этой мыслью пришло и осознание того, что купца больше нет. Что теперь не с кем спорить о всяких мирских казусах, не с кем поделиться своими наблюдениями, никто не привезет из поездок никаких древних интересностей.
— А нас теперь не сможет найти господин Гендлер, да? И мы его не найдем, потому что он умер, да? — дрожащий голос выдавал волнение, девочка даже не пыталась сдержать слез.
— Скорее всего, не сможем. Не в этом Мире, может быть, потом там, в полях Семерки, мы встретимся с ним. Я пораньше, ты попозже, постарайся попасть туда гораздо позже, чем он или я. Там мы встретимся и обрадуемся встрече.
Мирра прижалась к ноге звездочета и, заплакала бесшумно, пряча лицо. Ветер свистел в ушах, пепел носился вокруг, дыхание перехватывало от горечи пожара и холода, лицо щипало, а мыслей о спуске никаких не появлялось. Кричать было бесполезно — вокруг — ни души. Горожане, перепуганные последними событиями, попрятались. Прыгать — опасно, высоковато, можно повредить что — нибудь. Но, если выхода не будет, придется рискнуть. Отчаявшись, присели на последнюю ступеньку, стараясь укрыться от ветра. Мирра потихоньку всхлипывала. И внезапно снизу донесся такой знакомый, слегка гундосый, голос:
— Вы так и будете там торчать? Я уже замерз совсем, с рассвета тут ожидаючи.
Разуй-ка глаза, дружище Ян, вон лестница — справа от тебя.
Звездочет остолбенел от неожиданности. Всхлипывание затихло, девочка подняла лицо, залитое слезами, чумазое после ночных приключений, вскочила:
— Это же Гендлер!
Мирра первая увидала край деревянной лестницы, прислоненной к краю люка.
Осторожно спустились. Гендлер сидел рядом с тем, что осталось от дома на упавшем стволе дерева, которое до падения росло рядом с крыльцом.
— Вы там ждали, пока за вами Семерка на белых лебедях прилетит, да?
— Гендлер, старый пройдоха! Ты как оказался здесь?
— Как это «как»? Я тут, значится, с полчищами этих тварей сражался, а он еще спрашивает, как… Мирра, этот злобный старикан тебя не обижал?
Девочка, схватив обоих спутников за руки, ойкнула от боли, заплясала от нетерпения:
— А пойдемте к госпоже Ривве, она нам пирожных приготовит. Я голодная — ужас просто, какая я голодная! И она мне ручки намажет, чтобы они зажили.
— И вправду, Ян, я тут в пылу сражения тебе дом спалил, ну, как обещал. Так что не обессудь, придется у нас ютиться, пока новый не отстроим. Да ты, я думаю, мне еще за это «спасибо» сказать должен. У тебя этой мерзости было столько, что когда тут запылало, из всех щелей поползли, а лопались — что петарды, которые на Новолетье поджигаем. Меня даже пару раз стошнило, уж простите за такие подробности. Хотел я сначала обойтись без поджога, но когда они меня закутывать в свои пыльные тряпки начали, я уж, извини, не удержался — схватил факел и давай все, что горит, поджигать. Ветер, помог — ну вот, теперь только пепел остался. Потом было хотел домой уйти, да совесть заявилась, и давай меня мучить, дескать, неси лестницу, да жди их тут. А то вылезут, а идти некуда — вот опечалятся. Так и сидел на холоде — это чтобы тебя теперь совесть грызла, друг дорогой. Придет к тебе среди ночи и начнет: «А помнишь, как друг спас твою шею от прыжка с этакой-то высоты, и сидел, тебя ждал на холоде всю ночь со всеми болячками». А с ручками у тебя что, детка? Пойдем теперь-то.
Что стоите?
Астроном засмеялся:
— Тебя, трескуна, слушаем. Ты это от радости такой болтливый стал? Или ночью намолчался?
Мирра, перевернула ладошки, показывая перевязку:
— Я ручки обожгла об ключ, а дядя Ян мне их перевязал, только сейчас щипать и чесаться начинает, надо их настоящим лекарством намазать.
