Фашистские режимы были не отрицанием капитализма, а отрицанием его неполноты, непоследовательности в развитии индустриализма, которая вызвала бедствия депрессии. Впрочем, К. Линденберг оспаривает причинно-следственную связь между возникновением тоталитаризма в Германии и Великой депрессией: «Тем не менее, ни в США, ни в Великобритании, ни в Нидерландах эти мощные социально-экономические потрясения не вызвали к жизни феноменов, сопоставимых с национал-социализмом. Однако в таких европейских странах, как, например, Италия (1922), Венгрия (1922), Испания (1923), Польша (1926), Португалия (1926), еще до начала экономического кризиса установились фашистские или буржуазно-националистические диктатуры. Стало быть, помимо тяжелейшего кризиса, действовали другие факторы, направившие развитие страны после 1929 г. в сторону национал социализма, хотя такое развитие и не было неизбежностью»[269]. Спора нет: Великая депрессия не является единственным фактором, который привел к победе нацизма и других тоталитарных режимов, и социально-экономические потрясения не вели к тоталитаризму фатально. Однако связь между двумя этими явлениями настолько глубока, что не позволяет ставить в один ряд нацизм и режимы, существовавшие до Великой депрессии. Глубочайшее различие между обычными авторитарными режимами (в обилии возникавшими и в 20-е гг., и на протяжении предыдущих столетий) и тоталитаризмом — в огосударствлении индустриальной экономики. А этот фактор был вызван Великой депрессией (даже в Италии, которая в первые годы фашистского режима была авторитарным, а не тоталитарным государством).
Великая депрессия придала импульс развитию наиболее авторитарных черт, заложенных в индустриальном обществе, создала предпосылки для распространения фабричной структуры на все общество, для создания общества-фабрики. В этом отношении тоталитарные режимы нельзя сравнивать даже с древними деспотиями, где фараоны и цари также управляли экономикой, но не индустриальной, а аграрно-традиционной, и потому сами подчинялись традиции. Тоталитаризм — детище ХХ века. «Модели идеальной фабрики, работающей как единый механизм, соответствовало представление о социальном организме, который действует по централизованному научному плану и управляется наиболее компетентными, то есть испытанными в острой конкурентной борьбе профессиональными технократами, бюрократами и политиками»[270] — комментирует этот процесс В. Дамье. Великая депрессия перевела индустриальное общество в ее высшую этакратическую стадию. Тоталитарный режим, сформированный на основе бюрократического господства в индустриальном обществе, довел индустриальный принцип управления производством до максимума, до логического конца. А индустриальное общество, приучившее большинство людей к выполнению команд менеджера, предоставило психологические и технологические средства для создания общества-фабрики во главе с единым советом директоров. В этом отношении тоталитаризм — плод индустриально-этакратического общества, его крайнее проявление. Как показывает опыт США и других стран, были возможны и менее жесткие формы этой стадии развития человечества. Мы увидим, что возможны были и более демократические ее формы. Человечество разными путями выходило из Великой депрессии. В каждой стране вариант выхода, развития нового общества, зависел от участников событий.
Великая депрессия изменила лицо мира. Отчаявшиеся массы требовали перемен, способных улучшить их социальное положение, и они их получили. В Западной Европе в моду входили идеологи «дирижизма», управленчества. Государство должно управлять экономикой. Даже там, где целенаправленная политика государственного регулирования не проводилась, правительства оказывали помощь компаниям и банкам, оказавшимся в трудном положении. «Спасать приходилось многочисленные компании и банки в Бельгии, Германии и особенно во Франции, где „Банк Адам“, „Банк Эльзаса и Лотарингии“, Национальный кредитный банк, Генеральная трансатлантическая компания и „Аэросталь“ выжили только благодаря помощи государства»[271], — комментирует П. Тибо. На все это были нужны деньги. Правительства прибегали к двум основным средствам: во-первых, повышали налоги, спасая избранных за счет всех, во-вторых, шли на снижение курса валюты (обесценивая свои обязательства) — это было выгодно для экспорта и в условиях мирового падения цен не столь болезненно сказывалось на положении населения. Снижение курсов валюты больнее всего било по международным финансовым кругам, углубляя кризис финансовой олигархии, что в свою очередь способствовало распаду глобальных финансовых связей, росту национальной замкнутости и возвышению бюрократий.
