ведут к воротам тюрьмы. Еще миг, и ты… на заднем сиденье автомобиля. Впереди сидят братья.
Ты глупо улыбаешься, они тоже. Мы вечность ждали этого момента, и он наступил. Хочется
смеяться и рыдать одновременно. Хочется кричать. Вместо этого ты обыденно говоришь:
«Пацаны, поехали в Мегу».
Мы едем. Я смотрю в окно. Я как во сне. Как в кино. Вижу себя со стороны. Я счастлив. Я
свободен!
Вот такие они, первые минуты свободы. Вот такая она, свобода. Такой ее я запомнил. Такой я
ее знаю.
* * *
В одном из комментариев прозвучал тезис о том, что в вопросе свободы важна цена, которую
за нее заплатили. Мне стало интересно: а в чем можно измерить свободу? В каких единицах? В
человеческих жизнях, которые были отданы в борьбе за эту свободу? Или в людя х, которые
потом родились свободными людьми? Если мы говорим о свободе в буквальном смысле, то
внешняя свобода, приобретенная путем предательства, или в данном случае ценой
предательства, – это рабство. Потому что, предав друга или идею, теряешь свою внутреннюю
свободу, то есть истинную свободу.
Так как можно измерить то, что бесценно?
15.10.12
Вот я считаю, что не зря бытует мнение, что следует остерегаться пьяного казаха. Ведь
огненная вода и этнический казах – вещи абсолютно несовместимые.
За целый год моего проживания в Киеве я только один раз был свидетелем групповой драки.
И то – казахи с казахами подрались.
Ну и, конечно же, сам я не являюсь исключением.
Когда правоохранительные тучи окончательно сгустились над моей головой и изнеженным
телом, я решил отбросить всю героическую риторику и огородами уехать из страны. Благо тропы
были уже натоптаны предыдущими поколениями.
Побег назначили на утро, и вечером домой я уже не вернулся: там круглосуточно дежурили
оперативники.
Заночевать решил у друга. На заднем сиденье автомобиля добрался до него, по дороге
прихватив ящик хорошего итальянского вина. Сибарит, твою мать.
К пяти утра вино практически закончилось, мы оба были в хлам, и я, как нормальный
представитель титульной нации, со словами «мысыћ ћайда?..», поехал бить морду
финполицейским, которые дежурили у моего дома. Конечно, никому мы морду не набили, зато
ночевал я у себя. Правда, недолго. Через неделю меня таки арестовали.
Таким вот образом обычное вино впервые в жизни спасло мою честь.
* * *
Решил как-то продемонстрировать самому себе, а также жене, что я не просто заключенный,
а заключенный интеллигентный. И написал ей короткое письмо на французском языке. Письмом
это сложно было назвать: так, пара строчек.
Через некоторое время получил от нее ответ на целую страницу – и исключительно на
французском.
Чтобы не ударить лицом в грязь, пришлось сочинять полноценный текст и отсылать ей на
волю.
Еще через неделю моя жена в очередном письме признала мою исключительность и
способность к языкам: ведь выучить чужой язык за несколько месяцев – несомненно,
проявление скрытых талантов, учитывая, что, в отличие от меня, она потратила на это пару лет.
Ну, а я в свою очередь вынужден был признаться, что письма за меня писал сокамерник,
который до этого просидел пять лет в тюрьме Люксембурга, где и выучил французский язык.
Разные мне там люди встречались. По большей части – неплохие.
А жена простила мне эту шалость.
* * *
В неволе много чего интересного происходило. Иногда память что-то выдает. Чаще всего
перед сном. Помню, где-то через неделю, сосед по камере, с богатым жизненным опытом
(назовем это так), решил меня приободрить: «Ты не переживай, многие великие казахские
батыры прошли через тюрьму».
Совместно поразмышляв и покопавшись в истории, мы пришли к выводу, что и Ленин, и
Сталин (для пущей научности) имели казахские корни.
Я только не согласился с тем, что они великие и что – батыры.
17.10.12
Ко мне иногда обращаются: пиши не только про веселые моменты из жизни или про
переживания, напиши и про подлецов.
Ну, во-первых, не суди да не судим будешь. А во-вторых, зачем заниматься
масштабированием зла? Лучше буду продолжать рассказывать про хорошее.
Следственная группа, которая вела мое дело, состояла человек из восьмидесяти.
С двумя из них я сейчас поддерживаю очень хорошие отношения.
Конечно же, не потому, что они, выполняя приказ, всячески пытались меня засадить, и
надолго.
А потому, что делали они это с чувством собственного достоинства. Они настоящие офицеры.
Предвосхищая возможные комментарии, хочу подчеркнуть, что ни я от них, ни они от меня не
зависят.
О прошлом почти не говорим. О чем говорим? О жизни.
* * *
По мере обретения «взрослости» мы все меньше и меньше верим в чудеса. Эволюционируем,
что ли.
Конечно, по инерции еще дурачимся, придумываем разные байки про то, что внутри
остаемся детьми. Покупаем дорогие вещи, выдавая это за детские капризы, списывая на
деревянно-игрушечное детство. Хотя четко осознаем, что все, детство осталось в детстве.
