Присутствие Процеро мешало. Это было все равно что зашивать рану, из которой торчит скальпель, или сметать снег в метель. Царь сидел в своем пропахшем кровью доме, и Евгения ничего не смогла с ним сделать. Заранее согласовав действия, Евгения и Атлери со своими помощниками разошлись в разные стороны, распевая священные гимны и призывая на Красный дом милость небес. Ни на минуту не замолкая, они трижды обошли всю территорию дворца, окропили храмовым вином дома, дворы, переходы. Остальные ритуалы Евгения оставила на первосвященника, объявив, что его вера достойна этой чести. На самом же деле она просто терпеть не могла долгих религиозных церемоний, не видела в них смысла. Она верила в благосклонность неба, в силу своих рук, и этого ей было достаточно - ритуальные действа пусть творят другие. Несколько часов она простояла, молясь, рядом с бронзовым оленем, пока Атлери еще раз обходил все здания дворца, рисуя магические знаки на стенах и обметая тротуары веником из прутьев дерева гиймиль, что считалось в Шедизе священным. К концу дня пасмурное серое небо будто бы поднялось выше. С северо-запада проникли рассеянные лучи солнца, высветили изнутри сплошной свод облаков. Священнослужители восприняли это как добрый знак и запели гимны с новой силой. Они не видели того, что видела она: багровый дым над царским домом, что висел неподвижно и угрюмо. Евгения протянула к нему руки, велела исчезнуть. Ничего не изменилось. В окне третьего этажа мелькнуло лицо - Процеро все это время внимательно следил за ней. Ее передернуло, и она поскорее перевела взгляд на светлый участок неба. Ей было настолько неприятно соприкасаться с этим злом, что она уступила сразу, не испытывая угрызений совести.
Под вечер она распрощалась с Атлери и, с трудом держась на ногах от усталости, пошла к себе. Никто ее не сопровождал, один Нурмали следовал в отдалении, как всегда, охраняя ее. Небо закрылось, будто тоже устало, и Евгения, лишившаяся сил, еле переставляла ноги. В том самом дворике у архива, где утром нарочно запнулся Бронк, она споткнулась по-настоящему. Тут же рядом появился Нурмали, поддержал под локоть. В молчании они пошли дальше.
Около отведенного ей дома Евгения остановилась. Дышать во дворце и правда стало легче, но несколько зеленоватых пятен все еще кружились около нее. Она так свыклась с ними, что не замечала в течение дня.
- Постой, Нурмали, осталось еще одно дело.
Она подняла руку.
- Оставьте это место, несчастные души. Ничто не держит вас более. Будьте свободны. Идите с миром. Идите с миром.
То ли радостный вскрик, то ли звон в ушах. Призраки растворились в темноте. Рядом тяжело дышал Нурмали. Небо на мгновение открылось, и она провалилась в его душу, где железная воля боролась с липким страхом, увидела то, что каждый день, каждый час последних месяцев видел он: довольное блестящее лицо Процеро у мертво повисшего на веревке тела, паука, высасывающего жизнь из очередной жертвы. В следующее мгновенье окно неба распахнулось шире и показало ей истинное будущее. Это было не видение, а знание без образа и без слов, упавшее сверху и тут же исчезнувшее. Евгения крепче сжала запястье своего спутника.
- Не думай об этом, Нурмали. Не бойся. Ты умрешь в старости, служа другому царю.
Ничего не отразилось на его застывшем лице, лишь длинные усы будто бы воинственно приподнялись. Нурмали низко поклонился, по-военному четко развернулся и зашагал прочь.
14.
Евгения сидела на дозорной площадке замка, бездумно глядя вдаль. Каменная скамья была жестка, но ей не хотелось вставать и вообще шевелиться.
Утром она обнаружила в пирожном муху, рассердилась и отправилась на кухню разбираться. Стоя между огромными столами, в окружении дымящихся кастрюль, она вдруг поняла, что не была здесь почти год. Она попыталась припомнить, когда в последний раз обходила замок с хозяйским осмотром, и не смогла. Махмели и начальники служб приходили к ней за устными распоряжениями или приносили приказы на подпись, да и то им нужно было сильно постараться, чтобы застать царицу на месте. Евгения молча сунула тарелку с пирожным в руки старшему повару, выдохнула и уже спокойным голосом спросила, как идут дела. Оглядевшись на кухне, велев заменить два старых котла и нанять еще пятерых поварят, она направилась на склады, устроила разнос заведующему, с наслаждением поругалась с прибежавшим Махмели, потребовала отчета по документам и наконец удалилась в сиянии славы.
- Вот что делают угрызения совести! - смеялся Пеликен.
Он был уже не тот лихой парень, что когда-то первым бросался исполнять пожелания юной царицы. Он заматерел и отяжелел, перестал носить белые безрукавки и отрастил узкую бородку, придавшую его лицу солидность. Но его смех был все так же заразителен, и шутки все так же метки, когда он шел рядом с Евгенией, комментируя каждое ее действие и передразнивая встречавшихся придворных и челядинов.
