– Всегда надо подниматься, когда надо что-нибудь делать, – сказал он.
Он сел за стол, взял обеими руками чашку с молоком и выпил ее залпом. Затем он обеими руками придвинул к себе тарелку с кашей и взял вилку. Только когда он взял вилку, стало понятно, почему он брал чашку и тарелку обеими руками. У него тряслись руки. У него так сильно тряслись руки, что он два раза промахнулся, стараясь поддеть на кончик ножа кусок масла. Бадер, вытянув шею, глядел на руки Горбовского.
– Я постараюсь дать вам самую лучшую импульсную ракету, Леонид, – сказал он слабым голосом. – Наиболее лучшую.
– Дайте, Август, – сказал Горбовский. – Самую лучшую. А кто этот молодой человек?
– Это Сидоров, – объяснил Валькенштейн. – Он хотел говорить с вами.
Сидоров встал опять. Горбовский благожелательно поглядел на него снизу вверх и сказал:
– Садитесь, пожалуйста.
– О, – сказал Бадер. – Я совершенно забыл. Простите меня. Леонид, товарищи, позвольте представить вам…
– Я Сидоров, – сказал Сидоров, неловко усмехаясь, потому что все глядели на него. – Михаил Альбертович. Биолог.
– Уэлкам, Михаил Альбертович, – сказал волосатый Диксон.
– Ладно, – сказал Горбовский. – Сейчас я поем, Михаил Альбертович, и мы пойдем в мою каюту. Там есть диван. Здесь тоже есть диван… – он понизил голос до конфиденциального шепота, – но на нем расселся Бадер, а он директор.
– Не вздумайте взять его, – сказал Валькенштейн по-японски. – Мне он не нравится…
– Почему? – спросил Горбовский.
Горбовский возлежал на диване, Валькенштейн и Сидоров сидели у стола. На столе валялись блестящие мотки лент видеофонографа.
– Я вам не советую, – сказал Валькенштейн.
Горбовский закинул руки за голову.
– Родных у меня нет, – сказал Сидоров. (Горбовский поглядел на него сочувственно.) – Плакать по мне некому.
– Почему – плакать? – спросил Горбовский.
Сидоров нахмурился.
– Я хочу сказать, что знаю, на что иду. Мне необходима информация. На Земле меня ждут. Я сижу здесь над Владиславой уже год. Год потратил почти зря…
– Да, это обидно, – сказал Горбовский.
Сидоров сцепил пальцы.
– Очень обидно, Леонид Андреевич. Я думал, на Владиславу высадятся скоро. Я вовсе не лезу в первооткрыватели. Мне просто нужна информация, понимаете?
– Понимаю, – сказал Горбовский. – Еще бы. Вы ведь, кажется, биолог…
– Да. Кроме того, я проходил курсы пилотов-космогаторов и получил диплом с отличием. Вы у меня экзамены принимали, Леонид Андреевич. Ну, вы меня, конечно, не помните. В конце концов, я прежде всего биолог, и я больше не хочу ждать. Меня обещал взять с собой Квиппа. Но он попытался два раза высадиться и отказался. Потом прилетел Стринг. Вот это был настоящий смельчак. Но он тоже не взял меня с собой. Не успел. Он пошел на посадку со второй попытки и не вернулся.
– Вот чудак, – сказал Горбовский, глядя в потолок. – На такой планете надо делать по крайней мере десять попыток. Как, вы говорите, его фамилия? Стринг?
– Стринг, – ответил Сидоров.
– Чудак, – сказал Горбовский. – Неумный чудак.
Валькенштейн поглядел на лицо Сидорова и проворчал:
– Ну так и есть. Это же герой.
– Говори по-русски, – строго сказал Горбовский.
– А зачем? Он же знает японский.
Сидоров покраснел.
– Да, – сказал он. – Знаю. Только я не герой. Стринг – вот это герой. А я биолог, и мне нужна информация.
– Сколько информации вы получили от Стринга? – спросил Валькенштейн.
– От Стринга? Нисколько, – сказал Сидоров. – Ведь он погиб.
– Так почему же вы им так восхищаетесь?
Сидоров пожал плечами. Он не понимал этих странных людей. Это очень странные люди – Горбовский, Валькенштейн и их друзья, наверное. Назвать замечательного смельчака Стринга неумным чудаком… Он вспомнил Стринга, высокого, широкоплечего, с раскатистым беззаботным смехом и уверенными движениями. И как Стринг сказал Бадеру: «Осторожные сидят на Земле, Август Иоганн. Специфика работы, Август Иоганн!» – и щелкнул крепкими пальцами. «Неумный чудак»…
