– Книга обязательно должна будить воображение, – продолжал Парнкала, – иначе это не книга, а дурной учебник. Собственно, можно выразиться так: назначение книги – будить воображение читателя. Правда, ваша первая книга была призвана выполнить и другую, не менее важную задачу, а именно: донести до нас точку зрения человека вашей героической эпохи. Я много ждал от этой книги, но – увы! – видимо, в процессе работы вы утратили эту самую точку зрения. Вы слишком впечатлительны, друг Женя!
– Все проще, Жан, – сказал Женя лениво. – Гораздо проще, мой друг. Мне ужасно не хотелось предстать перед человечеством этаким Кампанеллой навыворот. А в общем-то все правильно – книжица серая…
Он свесился с шезлонга и набрал в длинный узкий бокал пенистого кокосового молока из сифона. Бокал мгновенно вспотел.
– Да, – сказал Парнкала, – вам очень не хотелось быть Кампанеллой навыворот. Вы слишком спешили сменить психологию, Женя. Вам очень хотелось перестать быть чужим здесь. И напрасно. Вам следовало бы побольше оставаться чужим: вы смогли бы увидеть много такого, чего мы не замечаем. А разве это не важнейшая задача всякого писателя – замечать то, что не видят другие? Это будит воображение и заставляет думать.
– Пожалуй, – сказал Женя.
Они замолчали. Глубокое спокойствие царило вокруг, дремотное спокойствие полуденной саванны. Наперебой трещали цикады. Пронесся легкий ветерок, зашумела трава. Издалека донеслись пронзительные звуки – это кричали эму. Женя вдруг сел и вытянул шею.
– Что это? – спросил он.
Мимо поста, ныряя в высокой траве, неслась странная машина – длинный вертикальный шест, видимо, на колесах, с блестящим вращающимся диском на конце. У машины был на редкость нелепый вид. Подпрыгивая и раскачиваясь, она уходила на юг.
Парнкала поднял голову и посмотрел.
– А, – сказал он. – Я забыл вам рассказать. Это уродцы.
– Какие уродцы?
– Никто не знает, – сказал Парнкала спокойно.
Женя вскочил и подбежал к перилам. Длинный нелепый шест быстро удалялся, раскачиваясь, и через минуту скрылся из глаз. Женя повернулся к Парнкале.
– Как же это так – никто не знает? – спросил он.
Парнкала пил кокосовый сок.
– Никто не знает, – проговорил он, вытирая губы. – Это очень забавная история, она вам понравится. Впервые они появились полторы декады назад – вот такие шесты на одном колесе и ползучие тарелки. Их часто видят в саванне между Колд Криком и Роальдом, а позавчера один шест пробежал по главной улице Гибсона. Одну тарелку растоптали мои эму. Я видел – большая куча осколков плохой пластмассы и остатки радиомонтажа на совершенно отвратительной керамике. Похоже на школьные модельки. Мы связались с Гибсоном, но там никто ничего не знал. И вообще, как выяснилось, никто ничего не знает.
Парнкала снова поднес бокал к губам.
– Удивительно спокойно вы об этом рассуждаете, друг Жан! – не вытерпел Женя. В его воображении возникали картины, одна фантастичнее другой.
Парнкала улыбнулся:
– Да вы сядьте, Женя. Оснований для беспокойства нет никаких. Вреда уродцы никому не приносят, эму и кенгуру их не боятся, и, кроме того, вы не дали мне докончить – ими уже занимаются товарищи в Джакое. Они… Куда вы, Женя?
Женя торопливо собирался. Он рассовывал по карманам диктофонные обоймы, футлярчики с микрокнигами и свои потрепанные записные книжки.
– Джакой – это, кажется, центр австралийской кибернетики, – произнес он. – Там построили какую-то интересную машину, правда?
– Да, машину КРИ, – сказал Парнкала обиженно. Он был очень огорчен, что корреспондент Славин уезжает так скоро. С Женей было приятно беседовать – он очень любил слушать.
– Почему КРИ?
– Коллектор Рассеянной Информации. Машина-археолог, как я слыхал.
Женя остановился.
– Так, может, эти уродцы оттуда?
– Я же говорю – ничего не известно, – с досадой сказал Парнкала. – Никто ничего не знает. Ни в Джакое, ни в Гибсоне, ни во всем мире… Хоть ужин возьмите, Женя…
– Нет-нет, спасибо, я очень тороплюсь. Ну, дорогой Жан, благодарю за гостеприимство. Мы еще увидимся. – Женя залпом допил свой бокал, весело кивнул и, перепрыгнув через перила, побежал с холма к своему птерокару.
Научный поселок Джакой располагался в тени чудовищных черных акаций с кронами поперечником в сорок-пятьдесят метров. Поодаль, на берегу глубокого озера с синей прозрачной водой, белели развалины фермы какого-то древнего переселенца. Между поселком и развалинами четко выделялся прямоугольник посадочной площадки. Машин на площадке не было. Людей тоже не было.
