В то время, как происходило это совещание, несчастные осужденные в сырой и грязной темнице ждали решения своей участи. О том, что всех их ожидает смертная казнь, они уже знали и теперь желали только одного, чтобы аллах избавил их от излишних мучений. Некоторые точно в забытье лежали на грязной соломе, другие молились, а иные сидели молча, уставив глаза в одну точку, и, казалось, что мысли их витают где то далеко. Один только Ахмет имел бодрый вид. Он сидел в углу темницы, на связке соломы, и предавался размышлениям. Он думал о превратности человеческой судьбы, о непрочности земного счастья и о том бесконечном зле, в котором погряз род человеческий. Как далеки люди от истины; да и знают ли они — что правда и что ложь! Существует ли, наконец, вечная правда? Не есть ли это простая игра слов, простое измышление разума? И он стал думать о том, что способность слова, давшая человеку возможность выражать свои мысли, есть в одно и то же время и величайшее благо, и величайшее зло. Зло потому, что дает возможность человеку играть словами, скрывать и извращать свои мысли. Как часто бывает, думал он, что вылетевшее внезапно слово решает судьбу человека, и каким преимуществом в этом отношении обладают люди, умеющие во время сказать что нужно и как нужно.
Его размышления прерваны были приходом тюремщика, объявившего, что осужденных требуют для объявления окончательного приговора.
Когда они предстали перед судьями, Хаджи-Магомет объявил им утвержденный ханом приговор: «Каждый должен сказать что нибудь. За правду — голову долой, за неправду — четвертование!.. Если же кто нибудь скажет ни то, ни другое, то будет помилован ханом…».
Услышав этот приговор, Ахмет невольно припомнил свои недавние размышления о правде и лжи, об игре словами и силе удачно сказанного слова. Но, по мере того, как он припоминал эти рассуждения, новая мысль, повидимому, пришла ему в голову. Лицо его оживилось, он стал что то бормотать про себя и, наконец, уже вслух произнес:
— Да, да, без сомнения!., так, так и должно быть… Ну, Ахмет, кажется, твой час еще не пришел; нашего справедливого и милостивого хана я знаю и в слове его не сомневаюоь!..
Его соседи по несчастью поглядели на него и прошептали: бедный Ахмет видно рехнулся от страха перед казнью!..
Но Ахмет далеко не сошел с ума, он был теперь совершенно спокоен, и черные глаза его насмешливо смотрели на судей.
Последние торопились окончить дело и, не откладывая, начали допрос.
Жалко было видеть, как старались эти несчастные сказать что нибудь такое, что явилось бы несомненной правдой, которая освободила бы их от мук четвертования, когда сперва отрубают правую руку и показывают ее преступнику, потом делают то же самое с левой ногой, и только после этого рубят голову! Но многие по недомыслию, или по иной причине, говорили такие слова, которые судьи признавали за неправду, и их приговаривали тогда к мучительной казни четвертования.
Наконец наступила очередь и Ахмета.
— Ну, досточтимый Ахмет, скажи ка нам что нибудь умное и интересное. Позабавь нас немного! А то, признаться, эти глупцы нам порядком надоели! Надеюсь, что ты не последуешь их примеру! Хотя заранее можно предсказать, что все, что ты ни скажешь, будет ложь. Разве можно ждать чего нибудь иного от такого злодея, как ты! — произнес Мустафа и расхохотался своим жирным смехом.
— Перестань! — остановил его Хаджи-Магомет. — Ты понял в чем дело, Ахмет? Скажи что нибудь, несколько слов, каких хочешь. Сказанное тобою решит твою судьбу.
Ахмет на мгновение задумался, затем, подняв высоко голову и глядя прямо в лицо судьям, громко и внятно произнес:
— Меня надо четвертовать.
— Ха! ха! ха! — рассмеялся Мустафа. — Вот я и ошибся, думая, что он скажет ложь, а оказывается почтенный Ахмет изрек правду! Четвертование для такого закоренелого злодея может быть только истинной правдой!
— Как будто выходит так, — подтвердил Хаджи-Магомет.
— Итак, значит, Ахмета надо обезглавить, как сказавшего правду… Ведите следующего!..
— Постой, Хаджи, — остановил его Асланбек, — ты говоришь, что ему надо просто отрубить голову, но ведь он то утверждает, что его надо четвертовать, так выходит, что он говорит неправду, а за неправду что полагается? — четвертование.
— Это Мустафа все меня спутал, — рассердился Хаджи-Магомет, — понятно, что за сказанную неправду его следует четвертовать…
— Нет, погоди, — прервал его Мустафа, — как ни желал бы я полюбоваться, когда станут рубить этому негодяю руки и ноги, но, всетаки, должен сказать, что ты ошибаешься, а я прав! Ты говоришь, что его надо четвертовать, не так ли?
— Да, — подтвердил несколько опешивший Хаджи-Магомет.
— Хорошо, — продолжал Мустафа, — но ведь и он сам говорит то же самое; следовательно, он говорит правду и, значит, его надо обезглавить.
