И все пришедшие почтить бывшего капитана и проводить в первый рейс нового, старались не смотреть на Коновалова — мало ли, слеза сбежит у старика, так чтобы не видеть, — и долго смотрели вслед уходящему боту. И у Марьи Степановны морщилось лицо и текли слезы, и многие рыбацкие жены плакали. А потом, когда бот уже превратился в еле видную черную точку, председатель колхоза подошел к Фоме Тимофеевичу, взял его под руку, и они пошли с пристани, и за ними пошли все провожавшие, и только Фома остался на пристани, продолжая смотреть в исчезающую на горизонте черную точку.
Тогда я подошел к Фоме.
— Пошли, что ли, — сказал я, как будто ничего не случилось. — Ты хотел конструктор мой посмотреть, так возьми его совсем, и не на обмен, а так.
Фома повернулся ко мне, и я даже испугался, увидев его лицо. Такое оно было злое.
— Нужен мне твои конструктор! — сказал он. — Мама-то твоя все думает?
Я растерялся и сказал:
— Думает.
— Ну вот, когда она чего придумает, тогда придешь и скажешь. — Фома повернулся и пошел с пристани. Я стоял, глядя ему вслед.
— Фома, — крикнул я наконец, — что ты!
Он повернулся и зло посмотрел на меня.
— И все, — сказал он и пошел, больше не оборачиваясь.
Тут на пристань ворвалась Валька. Она где-то играла с девчонками и, как всегда, выбрала подходящий момент для того, чтобы появиться.
— Фома, Даня, — радостно кричала она, — давайте пойдем камни искать или на гору влезем!
Она кинулась было к Фоме, но он так на нее посмотрел, что даже она опешила.
— Что это с ним, Даня? — спросила она.
Но тут я ее как следует отчитал. Я объяснил ей, что она глупая и вздорная девчонка, вечно лезущая в мужские дела, что она всем надоела, что лучше бы она играла в куклы или прыгала через скакалку, чем соваться куда не следует. Словом, я ей столько наговорил, что она даже расплакалась. Тогда я махнул рукой и пошел, и она тащилась за мной, всхлипывая и вытирая слезы. Потом мне стало ее, конечно, жалко, хотя я был зол до невозможности, не на нее зол, а вообще, а когда мне уж стало ее жалко, так пришлось мне ее утешать и уговаривать, и даже дошло до того, что я с отвращением играл с ней в пятнашки, как будто мне семь лет или я девчонка.
Дня два я бродил вокруг коноваловского дома. Фома Тимофеевич все больше сидел у открытого окна, покуривал трубочку и смотрел на море. Фома очень редко показывался из дому. Если была возможность, он делал вид, что не видит меня. А если уж я прямо попадался ему на глаза, он небрежно мне кивал и шел дальше, как будто мы были с ним еле знакомы.
Я очень скучал без Фомы. Пробовал играть с другими ребятами, но как-то с Фомой мы сразу сошлись, а с другими это не получалось. Я даже, к большой радости мамы, начал читать книжки. Но то ли мне не читалось, то ли книжки попадались неинтересные, — я начал с тоскою думать, что жизнь здесь, в становище, совсем уж не так хороша, как мне раньше казалось, и что хорошо было бы попасть обратно в Воронеж. Мне казалось, что я тосковал очень долго, но, когда я потом подсчитал, оказалось, что от проводов на пристани прошла только неделя до того дня, когда совершенно растерянная Глафира принесла в больницу телеграмму из Мурманска. Текст телеграммы был такой: «Предлагаем списанный вами бот сорок девять переоборудовать под плавучую книжную лавку тчк Лавке продавать книги ближайших становищах тчк Заведовать лавкой Глафире Жуковой тчк Начальник облкниготорга Семенов»,
Ох, как расстроена была Глафира!
— Да ведь я и смотреть-то на море боюсь! — говорила она. — Уж выбрала себе специальность, кажется, к морю и подходить не надо, а поди ж ты, ужас какой!
Все ее успокаивали.
— Ну какое же это море? — говорили ей. — Это же даже не судно. Это же просто плавучая лавочка. Вдоль берега трюхает, и все. Чуть ветерок или тучка в небе показалась, в ближайшую бухту укроетесь. Чего ж тут бояться?
Но Глафира твердила свое:
— Да я как подумаю, что подо мной вода и рыбы плавают и всякая нечисть — крабы там, морские звезды, — так у меня все замирает, колени дрожат и ком к горлу подкатывает!
Пока Глафира плакала, волновалась и сама над собой хохотала, бригада с ремонтной базы переоборудовала бот. В трюме, в котором в прежнее время хранилась рыба, теперь построили книжные полки и даже прилавок. Предполагалось, что покупатели будут прямо спускаться в трюм и там будет самый настоящий книжный магазин. Снаружи бот заново окрасили и на корме вывели красивыми буквами:
С очередным пароходом прибыли книги. Тут уж Глафире некогда было ахать и ужасаться. Она целыми днями возилась в сарае, в котором временно сложили ящики.
