— Идиоты… бестолочь! Бродим попусту, как лешие. Разберем, Вадим, избушку — вот тебе и плот. В два счета построим, да еще какой! Бревнища-то сухие, как порох, триста лет сушились. Плыви хоть на край света!
Пронзительные вопли Ильи всполошили нас. Он махал нам платком и кричал тонким фальцетом:
— А-яи-яи-и, а-яи-ян-и… Быстро беги… Русский люди хоронила!
Старого следопыта мы нашли с Геутваль в густой поросли вейника недалеко от избушки. Согнувшись в три погибели, они рассматривали омытый дождями, покосившийся крест. Высокие травы совершенно скрывали одинокую могилу. На перекладине едва проступала надпись, вырезанная церковной вязью. Удалось разобрать лишь одно слово.
— Голубка… — громко прочел Костя. — Имя, что ли?
— Не думаю. Слово вырезано в середине строки с малой буквы.
Могильный холм, кем-то давно разрытый, сровнялся с землей. На нем пышно разрослись травы.
— Смотри: большая медведь давно копала, все украла. — Узловатыми пальцами эвен поглаживал старые царапины от когтей на основании креста.
Я принес шанцевую лопатку и наше сито. Костя срезал ножом траву, и мы вчетвером снова принялись за раскопки.
Крест устоял под натиском медвежьих лап потому, что его основание намертво врубили в колоду и щели залили свинцом. Медведь безжалостно расправился с погребением. В горизонте вечной мерзлоты мы откопали лишь лоскут старинного русского сарафана и длинные пряди русых женских волос.
— Ну и дела! — почесал затылок Костя. — Откуда бабу сюда триста лет назад занесло?
Чудилась романтическая история давних лет. Удалой казак любил эту женщину. В последней надписи он ласково назвал ее голубкой. Вместе они прошли всю Сибирь и сложили буйные головушки у подножия Главного водораздела, в ту пору не более известного русским людям, чем для нас с вами Марс или Венера.
Геутваль терпеливо просеивала грунт через тюлевое сито и вдруг обнаружила в сетке потемневшую металлическую бляху, похожую на медаль. Вылили ее, по-видимому, из сплава серебра с бронзой. На выпуклой поверхности рельефно выступал рисунок: человеко-конь — кентавр пронзал копьем дракона.
Меня поразил византийский характер изображения. Непонятно, как попала такая медаль на край света, в дебри Сибири, в могилу доблестной спутницы землепроходца?!
Долго рассматривал эвен находку.
— Совсем такой зверь люди не видела… — растерянно бормотал он.
Больше мы ничего не нашли в могиле. Перевалило далеко за полдень. Костя предложил не отдыхать — разбирать избушку и скорее вязать плот.
Не хотелось трогать историческое жилье. Но так сложились обстоятельства: ни сухостоя, ни плавника вокруг не оказалось, а терять время мы больше не могли. Полые воды Анюя пошли на убыль…
Работа спорилась. Сняв прогнившую крышу, мы принялись разбирать стены венец за венцом. Скоро образовалась груда бревен, необычайно сухих и легких.
— Эх и плот будет, как пробка, — восторгался Костя, — на крыльях полетите!
Геутваль грустно смотрела на бревна, которые должны были унести нас навсегда…
Седьмой от верха венец покоился на уровне нар. Топором я стукнул в угол сруба, у самого изголовья нар, и вдруг часть бревна отскочила, как крышка волшебного сундука, открыв выдолбленный в бревне тайник. В углублении, точно в дубовом ларце, покоился пыльный сверток бересты. Бросив топор, я поспешно извлек его.
— Эй, старина! Что там ты выудил? — спросил Костя.
— Клад нашел. Чур, на одного!
В берестяном свертке оказался длинный замшевый мешочек, похожий на рукавицу, расшитый знакомым мне узором.
— Поразительно… Посмотри, Костя, индейский кисет. Как он попал сюда?
Год назад по делам Дальнего строительства я летал на Аляску и в Номе в магазине сувениров видел точно такой же узор на изделиях юконских индейцев.
— Вот так российский землепроходец! — усмехнулся Костя. — А ну сыпь, — подставил он широкую ладонь, — покурим американского табачку.
— Черт подери! Неужто в верховья Анюя забрел американский траппер или золотоискатель с Аляски?
На Чукотке в самых глухих местах иногда находят заброшенные жилища американских контрабандистов и золотоискателей. В двадцатые годы, пользуясь отдаленностью и неустроенностью наших окраин, эмиссары американских компаний проникали на Чукотку, скупали у местного населения за бесценок пушнину, искали в чукотской земле золото.
Но кошель с индейским узором имел слишком древний вид: замша ссохлась и затвердела, местами истлела. Илья протянул свой охотничий нож, острый как бритва:
— Режь, пожалуйста… смотреть брюхо надо.
Мы столпились вокруг находки. Я разрезал огрубевшую замшу. На ладонь выскользнул массивный золотой перстень с крупным рубином. Шлифованный камень мерцал таинственным кровавым сиянием.
— Какомей! — воскликнула девушка.
— Эко диво… — прошептал Илья.
Дивный перстень был филигранной работы. Резчик вправил рубин в золотую корону, а по обручу перстня выточил тончайший орнамент: выпуклый жгут сплетенной девичьей косы. Я осторожно надел перстень на руку Геутваль и золотая коса обвилась вокруг смуглого пальца. Перстень был ей очень велик.
— Красиво… — проговорила она, поглаживая золотое кольцо.
