— На климатической станции был посторонний, грек с “Джалиты” Ксенофонт Михалокопулос. Больше часа проторчал.
— Пансионом интересовался?
— Не знаю. Я у арки ждал. Вы не велели попадаться на глаза докторше.
— Та-ак… Не велел. — Гуров приблизил свою бороду к лицу однорукого. — Дыши на меня!.. Кто пил мускат у мадам-капитан?!
— Мускат я пил в кофейне Монжоса. После санатория грек пошел туда.
— С кем встречался?
— Говорил с буфетчиком.
— О чем?
— О запонках. Запонками похвалялся: купил, говорит, в армянской антикварной…
— Кого знает в городе?
— Вроде бы никого — даже механика Гарбузенко не знает…
— Та-ак… — Гуров застегнул новенькие английские краги, полюбовался своими икрами, затянутыми в блестящую желтую кожу, забрал у солдата часы, захлопнул крышку. — Все?
Однорукий затоптался на песке:
— А что еще?
— Таких, как ты, расстреливают в военное время без суда и следствия.
— За что?
— За то, что снял наблюдение! — Гуров мотнул головой, словно полоснул однорукого клином бороды. — Ты знаешь, кто такой этот грек? Связной Крымревкома!..
Истерзанный в бора ботик “Джалита” приткнулся среди шаланд за городом у рыбачьего поселка. Как килевое судно он стоял на глубине, пришвартованный к дырявым мосткам на полусгнивших сваях. На пристани, на мостках, на палубе “Джалиты” не было видно ни одного человека. Только на мгновение откинулась крышка люка, высунулась красная феска грека — и в ту же секунду по мосткам гулко застучали бутсы: к ботику быстро шли солдаты с карабинами. Впереди — однорукий в офицерском кителе, позади — ротмистр Гуров с черным черепом на рукаве. Грек поспешно выскочил на палубу, захлопнул за собой люк.
— Здравствуйте, господин Михалокопулос, — раскланялся однорукий.
— Проверить трюм! — распорядился Гуров.
Солдат в фуражке с голубым околышем оттолкнул грека, который стоял на люке, и полез в трюм. Гуров тем временем совал свою бороду во все закоулки, простукивал борта, мачту, спасательный круг… и вдруг ловким движением разнял его на два круга. На палубу “Джалиты” посыпались разноцветные кружевные лифчики “Парижский шик”.
Грек воздел руки к небу:
— Ах, подлец-турок! Какой круг продавал! Чтоб ты утонул совсем с этим кругом, контрабандист проклятый!
— Напрасно расходуете свой актерский талант, — поморщился Гуров, — мы и не думали принимать вас за контрабандиста. — И обернулся к однорукому: — Ну что он там копается в трюме?
Однорукий наклонился к люку:
— Заснул, Горюнов?..
И вдруг упал на спину, грохнувшись головой о фальшборт — снизу его дернули за ноги. Из люка выскочил человек в шинели солдата, в его фуражке с голубым околышем и, прикрывая лицо рукавом, прыгнул за борт. Его тело вонзилось в воду почти без брызг. Ударили карабины, запрыгали по воде пулевые фонтанчики.
— Погодите, сказал Гуров. — Что зря тратить порох? — И щелкнул крышечкой часов. — Больше двух минут никто еще не просидел под водой, даже я…
Всплыла фуражка, пробитая пулями.
— Царствие небесное, — сказал Гуров, — вернее, морское. — И захлопнул крышечку часов.
Из рубки выволокли солдата. Он был раздет и связан собственным ремнем, вращал белками глаз и, задыхаясь, мычал: рот был законопачен промасленными концами.
Однорукий вытащил кляп:
— Говори: какой он был?
— Черный.
— Негр, что ли?
— Черный, а там темно, как в преисподней.
— Ладно. Выудим труп — разберемся, — буркнул Гуров и повернулся к греку: — А может, вы нам расскажете, кто у вас побывал в гостях?
Грек вместо ответа снял феску и перекрестился, глядя на море. Там плавало нефтяное пятно, будто утонул не человек, а подводная лодка.
Однорукий дернул его за рукав:
— Прошу, господин Михалокопулос.
— Не понимаю.
— Вы арестованы.
Гуров быстро сунул руку за широкий пояс грека и вытащил кривой турецкий ножик.
По дырявым мосткам застучали бутсы. Гуров с подручными уходил, уводя арестованного. Все смотрели только на грека, а если бы поглядели вниз, увидели бы сквозь щели мостков среди желтой пены и плавающего мусора запрокинутое лицо. Глаза у беглеца были открыты, он видел подбитые гвоздями подошвы, желтые краги Гурова и туфли господина Михалокопулоса…
Обычно Гарбузенко устраивал баню по субботам и тогда же — постирушку. Но сегодня он изменил своим обычаям: в пятницу среди бела дня искупался в ночвах — деревянном корыте и уже заодно вымыл Весту. Купая, он с ней беседовал:
