Мир против нас полностью

Из темного нутра разверзшейся перед ним глубокой дыры не доносилось ни единого шороха.

Он постоял немного у самого края отодвинутого в сторону люка, тщательно прислушиваясь к малейшему звуку как изнутри, так и со стороны пустынной дороги, по которой очень редко двигались транспортные средства. В случае каких-либо непредвиденных обстоятельств опасности следовало ожидать именно оттуда. Но сейчас все было по привычному спокойно, лишь шелест начавшей появляться листвы нарушал безлюдную тишину, скрывающую в своем сердце неприметное логово зверя.

Схватившись ладонями в перчатках за края открытой дыры, он поставил ногу на верхнюю перекладину и принялся осторожно спускаться по лестнице в мрачные недра каменного мешка, с каждым последующим движением испытывая все нарастающее волнение где-то очень глубоко в груди.

Каждый раз, как первый.

Прошло уже почти два месяца с тех пор, как он решился на самый отчаянный шаг, но время для него по-прежнему измерялось шорохом страниц календаря, не воздействуя на глубокие душевные раны, штопанные наживо и вспарываемые раз за разом. Все будто бы оставалось прежним: навязанная жизнь в нескольких точках, сложные обязательства, и даже та, которая так неосмотрительно разбила вдребезги жалкие остатки человеческого в нем, пинками подвела к опасной грани, за пределами которой уже нельзя остаться тем, кем был всю свою сознательную жизнь; даже эта хладнокровная стерва все еще волновала его, пусть ее броская красота уже не была такой совершенной, как до дня ее заточения в этом безлюдном месте.

Коснувшись земли подошвами высоких шнурованных ботинок, чувствуя собственный ускоряющийся пульс, он прошел к виднеющейся впереди клетке, достигающей самого верха грубо вытесанного пространства, и очень медленно завозился с замком, посматривая в ту сторону, где сидела, съежившись, очень худенькая молодая девушка. Он знал, что она с трепетным нетерпением прислушивается к нарочитому лязгу ключей по железу замка, мысленно отсчитывая секунды до их скорой встречи лицом к лицу, потому и тянул, испытывая ее волю, а заодно и собственную выдержку.

Замок щелкнул. Он тихо прошел внутрь камеры и остановился в шаге от неподвижной девушки, чьи длинные спутанные волосы наполовину прикрывали красивое лицо. Ее некогда выразительные глаза теперь взирали на него двумя мутными омутами, которые до сих пор жгли насквозь, так и норовили захватить его в свой губительный плен, откуда уже невозможно вынырнуть обратно. Клокочущая ненависть сделала зрачки ее глаз совсем темными, и это ему тоже в ней нравилось. Ему нравилось в ней все, безмолвное выражение негатива, забитая покорность, истрепанные вещи на тонкой фигурке, исцарапанные в кровь ладони и маленькие босые ноги в стальных кандалах, припаянных к длинной цепи.

Она нравилась ему. Несмотря ни на что.

Это было проклятое наваждение, слепящее его разум. Это было не в пример сильнее него. Он просто не мог заставить себя разлюбить, как ни пытался выдрать из груди собственное больное сердце, чтобы швырнуть его кровавым ошметком в ее прекрасное надменное лицо и наконец-то освободить себя от этой невозможной зависимости, название которой соотносилось с ее именем.

Он нагнулся, подняв с пола ее валяющуюся туфлю, черную, с круглым носом и некогда острой, теперь же наглухо отбитой шпилькой. Светлая стелька была щедро измазана засохшей кровью, словно ее владелица надевала туфли на израненные ноги. Он посмотрел на девушку. Еще совсем недавно такая уверенная в себе и бесстрашная перед угрозами извне, сейчас она была готова на что угодно, лишь бы вырваться из непреодолимой преграды каменных стен и их непосредственного хозяина.

Теперь она начинала сознавать всю нереальность своего желания. Это делало бывшую первую красавицу школы непривычно кроткой и до отвратительного покорной, но не могло уберечь ее от заранее уготовленной участи, вынесенной самим Ангелом Возмездия.

Она попала к нему на прицел. Пути назад нет, все мосты сожжены и обращены в серый пепел.

Он едва мог держать себя в руках рядом с ней. Тысячи невысказанных слов терзали его изнутри, застывая на неповоротливом языке, обращаясь навязчивым желанием сомкнуть ладони на ее хрупком горле и поддавить, а затем наблюдать в мучительном наслаждении, как закатываются ее прекрасные глаза, как жизнь покидает ее теплое тело, перетекает из нее в его иссушенное любовью сердце, где ей, отринувшей этот мир, уготовано остаться навечно.