— Это наука воображаемых решений, наука особых, кажущихся исключений. Патафизика считает, что все предметы равны. Все предметы патафизичны. Но только немногие люди применяют патафизику сознательно. Патафизика — не шутка и не мистификация. Мы серьезны, мы не смеемся, мы истинны, как ураган.
Почему-то он добавил по-английски по непонятной Дэвису причине:
— Патафизика синаптична, не имеет отношения к синоптике.
Очевидно, он оставил язык инков. Он продолжал по-французски:
— В заключение, хотя ничего никогда не может быть окончательно завершено, мы ничего не знаем о патафизике — и все же, знаем все. Мы рождаемся со знанием ее — и, в то же самое время, рождаемся абсолютно невежественными относительно нее. Наша цель — двигаться вперед и обучать невежд — то есть, нас, пока мы все не просветимся. Тогда человечество, как мы, к несчастью, знаем теперь, будет трансформировано. Мы станем такими, какими предполагал нас видеть Господь, во многих отношениях, в любом случае, даже если Бог не существует, но, насколько нам известно, оборотная сторона его — хаос, а, зная истину, мы в нашей телесной форме окуклимся и превратимся в подобие истины. Что будет достаточно.
Так вот он, подумал Дэвис, тот самый человек, который в самом деле подходит к определению Энн — «слабак». И все же… и все же… в словах Фаустролла есть какой-то смысл. Убрать только словесные украшения, и получается, что он говорит о необходимости для людей смотреть на вещи под другим углом зрения. Что это говорил тот араб конца двадцатого века, которого он встречал так много лет тому назад? Абу ибн Омар цитировал… как бишь его имя? — а! - человека по фамилии Успенский. «Думайте другими категориями» — вот оно! «Думайте другими категориями». Абу говорил: «переверните предмет, посмотрите на его нижнюю сторону. Говорят, что часы круглые. Но если циферблат повернут к нам Верным углом, часы эллипсоидны… Если бы всем приходилось думать иными категориями, особенно в эмоциональной, семейной, социальной, экономической, религиозной и политической областях, человеческие существа избежали бы многих проблем, которые делают их жизни такими несчастными».
— На Земле этого не случилось, — возразил тогда Дэвис.
— Но здесь это возможно, — настаивал Абу.
— Полная возможность! — согласился Дэвис. — Если все не обратятся к Господу, к Иисусу Христу, за спасением.
— Если бы истинные христиане, не были ханжами, эгоистами, слабовольными, несчастными, узколобыми существами, какими являются большинство из них… Я оскорблю вас, если скажу, что вы один из них, хотя вы станете это отрицать. Значит, оно именно так и есть.
Дэвис тогда подошел поближе, чтобы ударить того человека, но отвернулся, дрожа от ярости, и покинул его.
Он все еще приходил в негодование, когда вспоминал обвинения Абу.
— Фаустролл! Мне надо с тобой поговорить, — окликнул его Дэвис по-английски.
Француз обернулся и предложил:
— Начинай.
Дэвис рассказал ему насчет Энн и императора. Фаустролл сказал:
— Ты можешь сообщить Бескостному об этой пикантной ситуации, если она тебя задевает. Мы бы не хотели быть с ним по соседству, когда он о ней услышит.
— О, он о ней услышит, хотя и не от меня. Вся местность здесь — лава слухов и сплетен. Ты все еще намерен бежать из этих мест сегодня ночью, как договорено?
— С Иваром, или без него, с Энн и с тобой — или без вас?
Он указал куда-то мимо Дэвиса и добавил:
— Кто-то ему уже сообщил.
Дэвис повернулся. Настоящий город, состоящий из скелетов башен, начинался за полмили от берега Реки. Викинг шагал по площадке по направлению к входу на лестницу. В руке он сжимал рукоятку громадного каменного топора. Кроме того, он нес еще очень большой заплечный мешок. Дэвис предположил, что в нем — грааль Ивара. Но он так раздулся, что там должно было быть что-то еще. Даже на таком расстоянии Дэвису было видно, что лицо и тело Ивара были ярко-красными.
— Он собирается убить Инку! — воскликнул Дэвис.
— Или Энн, или обоих, — заключил Фаустролл.
Было слишком поздно ловить его. Если бы даже им это удалось, они бы не смогли его остановить. До того они несколько раз видели его в состоянии безумной ярости. Он вполне мог бы обрушиться на их скальпы своим топором.
— Он не пройдет мимо телохранителей Инки, — сообразил француз. — Думаю, единственное, что нам остается делать, это следовать по нашему плану и уходить ночью. Энн и Ивара там не будет. Нам с тобой придется уходить без них.
Дэвис понял, что Фаустролл крайне расстроен: он сказал «я», а не «мы».
К тому времени викинг достиг третьего этажа и прошел через него.
На мгновение он исчез за полупрозрачной стеной из кишок рыбы-дракона.
— Я чувствую, что вроде бы бросаю его, — сказал Дэвис. — Но что мы можем сделать?
— Мы передумали, что является прерогативой, в самом деле, даже обязанностью философа, — объявил Фаустролл.
— Самое меньшее, что мы можем сделать, это последовать за ним и подвергнуться тому же, что произойдет с ним. Мы даже, вероятно, сможем каким-то образом помочь ему.
Дэвис вовсе не считал так. Но он не хочет позволить этому дурню проявить больше храбрости, чем это делает он сам.
