Он хмуро наблюдал, как языки огня, треща, набрасывались на тростниковые хижины, уничтожая то, что еще недавно было деревней. Когда пламя — умышленно пущенное завоевателями с противоположного берега — взметнулось в ночи, стали видны тени, бившиеся и умиравшие среди разгула насилия.
Не впервые он стал свидетелем подобного дикого зрелища и слушал душераздирающие вопли. Мальчиком он слышал, как его мать заходится в погребальных причитаниях, вскоре после того, как воин из племени Ворон пресек жизнь его отца, Вновь Возвращающегося. В скорби мать обрезала волосы, а руки изранила кремниевым ножом. Юным воином он слышал вопли женщин и детей, тела которых разрывали в клочья пули бледнолицых. Позже, когда он был никчемным стариком, он лил горькие слезы при криках недокормленных ребятишек, страдавших и умиравших от эпидемий кори, инфлюэнцы и коклюша. Болезней бледнолицых. Их стоны не давали ему покоя даже во сне до того дня, когда он умер.
Сидящий Бык не сомневался в том, что мертв. Он очень хорошо помнил свою смерть. Это случилось недоброй холодной ночью зимой в Канаде. Он крепко спал, и его внезапно разбудил грохот ударов: дверь его крохотной хижины распахнулась, и внутрь ворвалось около двенадцати племенных полицейских. Хотя эти полицейские тоже были индейцами — некоторые даже из его племени, — они были подкуплены долларами и виски бледнолицых и делали грязную работу. Они дошли до самой Канады, чтобы арестовать Сидящего Быка и вернуть его в резервацию Стендинг Рок.
Судя по всему, бледнолицые боялись, что назревает новая индейская война. Они сочли, что танец духа, начатый Уовокой, прорицателем Пайюте — это призыв к кровопролитному восстанию. Где им было понять, что танец духа — это всего-навсего священный обряд, молитва Великому Духу, дабы изменил жизнь и сделал такой, какой она была до прихода бледнолицых. Сидящий Бык тоже пытался исполнить танец духа, но это оказалось не для него. Он не верил больше, что осталась надежда для его народа. И не думал, что танец может обратить вспять нашествие белых поселенцев, которые пожирали все кругом, как саранча. Но имя его было слишком известно, и бледнолицые обвиняли его во внезапной популярности танца духа и в том, что он подстрекает индейцев к беспорядкам. Они не видели его таким, каким он теперь стал: старым усталым индейцем, который сложил оружие и оставил тропу войны, чтобы провести в мире свои последние годы.
Его последователи собрались снаружи и глядели через открытую дверь, как полицейские выволакивают Сидящего Быка из постели и заставляют стоять нагого и дрожащего посреди хижины. Негодуя, как они посмели с ним, святым человеком, так обращаться, он воспротивился аресту. Во время борьбы кто-то выстрелил. Сидящий Бык не знал наверняка, кто стрелял: полицейский или один из его людей. Неважно. Кто бы ни выстрелил, а вина пала на него. И, хотя он не был вооружен, один из племенных полицейских выхватил пистолет и пальнул ему в бок.
Рыдая от боли, Сидящий Бык схватился за бок и осел на пол. Лежа там с медленно текущей из раны кровью, он наблюдал, как Генри Тяжелая Голова, индеец из тех, что крутятся у форта, вышел вперед, взвел курок и разрядил пистолет ему в голову. Когда пуля пробила череп, была ослепительная вспышка, боль, а затем стало темно.
Сидящий Бык провел рукой по голове, ища место, куда ему попали. И пальцы ничего не обнаружили: ни шишки, ни раны, ни пятна засохшей крови. Ничего. Даже шрама. Он исцелился. Пропали и все шрамы, которые он получил при жизни в боях и лишениях. Даже хромоты, от которой он страдал после того, как ему выстрелил в ногу вождь племени Ворон, больше не наблюдалось. В сущности, тело его не было уже старым разбитым сосудом, вместилищем духа того, чей расцвет миновал. Оно стало молодым и крепким, как тогда, когда глаза его успели повидать не более двадцати зим.
Он вновь потер голову ладонью и содрогнулся. Пропали и его длинные шелковистые волосы, которыми он так гордился при жизни. Голова его, гладкая, точно у младенца, была в день Воскрешения покрыта лишь коротенькими-волосенками.
Это всего-навсего волосы. Они снова вырастут.
Сидящий Бык нахмурился. Если он действительно в мире духов, это совершенно не походило на то, чего его приучили ожидать. Здесь не было необозримой равнины с золотыми травами и тихими реками, о которых говорили знахари и племенные старейшины. Равнина-то была, но совсем маленькая, тянувшаяся лишь около мили по обе стороны широкой Реки. Дальше лежали лесистые холмы, а за ними — крутые снежные горы.
Бизоньи стада не слонялись по травяным просторам. Орлы не парили над головой. В сущности, после пробуждения он не увидел ни одного зверя или птицы. Правда, в Реке водилась рыба, а по ночам из земли выползали черви, но он никогда не считал рыб и червей своими братьями. Впрочем, хотя в этой стране не хватало зверья и птиц, с людьми обстояло иначе. Их тут имелось предостаточно. Огромные толпы. И все — бледнолицые.
О, Великий Отец, ты совершил ужасную ошибку. Ты отправил меня не в то место. Это не страна духов моего народа. Это рай бледнолицых.
