Я рассказала ему о результатах допросов. Он кивнул и похвалил за хорошую работу, что было слишком любезно с его стороны.
— Ни у кого нет ясных мотивов, — сказала я. — Орудие убийства так и не нашли?
Чейз покачал головой.
— Парни Мондо потратили целый день, обшарив каждый мусорный бак и каждую пепельницу в отеле, — сказал он. — Теперь взялись за соседние.
Я вздохнула.
— Ни оружия, ни мотивов, ни подозреваемых. Такими темпами мы не очень-то продвинемся в расследовании.
— Еще не вечер, — сказал Чейз. — К тому же у нас есть потенциальный подозреваемый. Вы сказали, что у Стоффера был мотив.
— Да, и, когда я указала ему на это, он согласился, но потом отверг свою причастность к убийству Малоуна. У него три алиби на сегодняшнее утро, если только нам не удастся их опровергнуть.
Чейз задумчиво потягивал из своего стакана.
— Есть еще один потенциальный подозреваемый, — сказала я. — Мистер Кайлер.
— Гм. Не думаю, что Кайлер стал бы убивать.
— Помните, его партнер вспоминал, что, дескать, Кайлер жаловался, как дорого он заплатил за Малоуна?
— Да. — Чейз крутил лед на дне стакана, рассматривая его, словно некий мистический знак. — Это не представляется мне слишком убедительным мотивом.
— А как насчет этого? Он дарит своей ассистентке дорогое произведение искусства для ее кабинета, но она ведь близка с Малоуном.
Чейз вскинул брови.
— Любовный треугольник? Не думаю. Он предан Мари. Миссис Кайлер. Кроме того, у него алиби.
— Он его еще не доказал…
— И не требуется. Я могу подтвердить. — Он посмотрел на меня. — Я был здесь в восемь тридцать. Кайлер пригласил меня на завтрак.
— Почему вы не сказали сразу?
Он вздохнул.
— Следовало бы. Простите.
Я заметила, как он нахмурился над стаканом, и задумалась о том, насколько они близки с Кайлером. Нам принесли ужин, и я вспомнила, о чем хотела спросить. Это был немного странный вопрос, но я подумала — какого черта?
— Чейз… вы помните зал, где мы пили? Около полосатого парня?
— Да, а что?
— Он… его там раньше не было. То есть сегодня утром.
К его чести, он не рассмеялся. Только мотнул головой и озадаченно уставился на меня.
— Не было?
— Там была гладкая стена…
— О… это штучки секьюрити, — сказал Чейз.
— Секьюрити?
— Это голограмма. Отель использует их, чтобы у людей не возникало желания проникать в закрытые зоны…
— Леди и джентльмены, — загремел голос из динамиков. — Театр «Качина» имеет честь представить спектакль «Карнавал творения» с Бенджамином Хейнсом в главной роли.
Свет в зале погас. Маска качина горела еще секунду, потом и она исчезла, и театр погрузился в кромешную тьму. Я вновь услышала «вууш», которое утром заставило волосы зашевелиться у меня на голове. Бледный призрак орла начал расти в черном колодце сцены. Публика дружно ахнула, когда он пронесся над головами.
Сцена осветилась парящими голограммами качина — прежде, чем сбиться со счета, я насчитала двенадцать. Между ними живые актеры танцевали под ритм, задаваемый барабанщиками в ярких одеяниях. Темп и интенсивность музыки и движений нарастали, пока все происходящее на сцене не превратилось в неистовый водоворот звука и цвета. Потом театр вновь погрузился во тьму, только в глубине сцены забрезжило еще одно бледное пятно. Под глухой рокот барабанов низкий голос монотонно запел. Туманный образ начал обретать форму: мужчина, весь в белом, с воздетыми руками. Он вырос больше человеческого роста, стал нестерпимо ярким, навис над залом, и в то мгновение, когда он исчез, я задохнулась, осознав, что то был призрак Алана Малоуна. Чейз, должно быть, слышал мой выдох, потому что накрыл мою руку своей. Огни софитов выхватили фигуру певца — весь в белом, с воздетыми руками, одетый в балахон из белых перьев — то был Бенджамин Хейнс.
— У них не было времени перезаписать голограмму, — сказал Чейз мне на ухо. Я кивнула, все еще ощущая неприятный холодок внутри.
В спектакле появлялись и другие голограммы Малоуна — он был неотъемлемой частью шоу, и я имела печальную привилегию наблюдать его последнее представление. В одном из номеров Хейнс пел дуэтом с голограммой Малоуна — что-то о братьях-близнецах, совершающих путешествие к Солнцу — это было по-настоящему жутко. Хейнс был хорошим актером, но у него не было харизмы Малоуна. То был лишь призрак того шоу, каким оно могло бы стать.
Но даже несмотря на это, я получила колоссальное удовольствие. Буйство красок, красивое использование голограмм и спецэффектов. Когда зажглись огни, возвещающие антракт, я аплодировала до боли в ладонях.
Аплодисменты Чейза были более сдержанными, и я даже спросила его, понравилось ли ему шоу. Он сказал, нахмурившись: «Представление замечательное. Я только не уверен насчет содержания».
— А что с ним такое? — поинтересовалась я.
— Это какая-то мешанина, а некоторые из индейских напевов…
— Вы хотите сказать, напевов коренных американцев.
— Я хотел сказать индейских. Они себя называют индейцами, и я тоже.
Я почувствовала, что краснею.
— Мне дали понять, что «коренные американцы» — принятый термин.
