Мир Роджера Желязны. Лорд фантастики полностью

Не такая уж долгая прогулка; ему доводилось уходить дальше. Вот и замок, руины замка, истертые временем, поросшие мхом камни громоздились друг на друга, складываясь в воспоминания о стенах. Трава проникала повсюду, где камень уступил ей место, трава, выкрашенная летним солнцем в золотые и зеленые тона; а за всем этим — вода; за водой — небо.

— Здесь, — сказал он.

Они пришли той же дорогой, другие, и у них были другие причины: эти люди смеялись на многих языках, несли с собой многочисленные фотоаппараты и кинокамеры, окликали воду, словно она была собакой, которая вот-вот подбежит к ним вприпрыжку и свернется у их ног, преданно дыша.

Но вода не подбежит. И то, что, как они верили, как им хотелось верить, живет в воде, не ответит таким глупцам, как они, а возможно, не ответит и ему.

Пусть это будет здесь.

Замок стоял у самой воды, но не вторгался в нее. Джек оставил их позади, смеющихся незнакомцев, увешанных камерами, читающих вслух легенды, и стал спускаться к берегу. Это озеро ясно осознавало, что оно собой представляет и что о нем говорят; он чувствовал его спокойную, тихую уверенность, понимание своего присутствия и своего места в этом мире.

Он поставил сумку на землю, но не освободился от ботинок и носков; несмотря на лето, погода была для него недостаточно жаркой. И не в его манере было загрязнять воду своим присутствием.

Он ждал, и вот, наконец, пришел последний на сегодня автобус и забрал тех, других, оставив его в одиночестве. Он сел на россыпь гранита и замер.

— На этот раз, — шептал он. Так он шептал каждый раз. И вынул из кармана пригоршню мусора, который был для него золотом.

— Я здесь, — сказал он. За ним расстилалось лето: золотые и зеленые тона. — На этот раз, — умолял он. Как умолял и раньше.

Но в этот раз все было иначе. На этот раз он думал не о мертвом мальчике, но о другом мальчике, единственном мальчике, одиноком мальчике, который был, как ему казалось, очень похож на того мертвого мальчика, но не совсем.

Хотя и он, возможно, тоже был мертв, хотя и иначе; такая смерть приключается всегда, когда мальчик становится мужчиной, когда мифы, магия и фантазия рассыпаются под клинком реальности, под ножом, называемым ответственностью.

Тот мальчик тоже был мертв, хотя его сердце еще билось. Тот мальчик тоже был мертв, в сердце, в душе, в уме; но его смерть не была вечной. День, когда он будет погребен в холодной земле, еще не настал для него.

— Безумный Джек, — шептал он; что бы сказали они о нем сейчас, увидев его здесь?

Он засмеялся. Тихо.

И вода засмеялась в ответ.

Сначала он ей не поверил. Но затем вытащил себя из реальности, преодолев физическое сопротивление, и стал прислушиваться острее, глубже к голосу воды, ритму ее молчания.

Ветер провел рукой по его голове, взъерошил поседевшие от горя волосы. Ветер проникал в уши, соблазняя, как любовница: здесь, там, где-то еще.

Его голова наполнилась обманчивым ароматом фантазии, гибельным напитком мифа.

— Это было правдой, — сказал он. — Когда-то. До того, как я позволил миру ослепить себя, забить себе уши какофонией жизни, к которой я никогда не стремился.

Но нет. Он стремился. Как стремились все остальные, ибо они были созданы для того, чтобы стремиться к ней и желать ее.

Ограниченная берегом, холмами, деревьями, перед ним простиралась вода; антрацитовая, стальная и серебряная. Лето было изгнано отсюда с заходом солнца.

— Пусть это свершится здесь, — молил он.

И вода уступила.

С шипением пены по песку, с буйством волн меж камней, она побежала на берег к его ногам. Он напрягся, но не пошевелился. И когда она поглотила его ботинки, когда она намочила его ноги, когда украла его сокровище из лесок и восковых печатей, он не проклял ее, но возрадовался. Это перемещение было необходимо: вода, отдавая так много, требовала пространства, чтобы дать такой громадине, как зверь, пробить своей массой пленку между своей поверхностью и воздухом.

И он пришел, этот зверь, словно гончий пес к руке хозяина, руке, которую он столько лет отвергал. Он пришел не потому, что его хозяин позвал, как звали те, другие, но потому, что сам нуждался в этом, потому, что его дух жаждал тех радостей, которые их когда-то объединяли, тех приключений, которые они пережили вместе, когда короли и принцессы кланялись им, когда пираты приспускали паруса.

И он вышел из воды, вздрагивая плечами, из которых росли крылья, отфыркивая воду через раздувающиеся ноздри. Огромные опаловые глаза вращались в глазницах под трепетными блестящими ресницами, позолоченными последними лучами заката.

— О, — выдохнул Джек. — О, но я забыл…

Забыл все то, что теперь вспомнилось, и теперь он лелеял это в своей памяти так же, как горе своей утраты.