Дюны простирались впереди насколько хватало глаза. Белые, жгучебелые, они уходили вперед на необъятные расстояния, каких он не видел за всю свою жизнь. Ветер пролетал через них и бросал ему в лицо редкие щепотки песка, сорванного с их гребешков. Он стоял – глаза слезились от почти невыносимого света – и смотрел на мир, в котором вместо стен были края, которые были слишком далеко от него, так что он вряд ли смог бы когда-нибудь добраться до них.
А за краями… что-то возносилось к небесам. Он увидел это и упал на колени.
Это была гора. Она одна возвышалась в поле видимости, невозможно высокая, невозможно громадная, до самой вершины покрытая лесами. Сама вершина была чистейшей белизны и отражала свет, острый, как боль.
Такой она была в пору своей юности, гора Маунт Селейа, самая высокая из всех гор Вулкана. В те древние времена ее вершина возвышалась девственно чистой, еще не тронутой эрозией. В наши дни жители Вулкана благоговейно относятся к этой древней горе на самом краю вулканской кузницы – района, вокруг которого бурей пронеслась история их народа.
Но для блуждающего, который вышел к началу чего-то, где уже не было и следа привычных для него вещей, она достигла высоты, на которую не могло подняться ни одно из деревьев: центр вселенной. Он упал на песок, и в нем пробудилась тоска, такая сильная, какой не чувствовал ни один из его сородичей.
Блуждающий уселся на песок, прижав колени к подбородку, и смотрел через пески на гору. В его глазах было что-то большее, нежели просто любопытство. Он не мог оценить расстояния до нее, хотя и был самым крупным специалистом по путешествиям. Он жил до сих пор в мире, где были стены из деревьев, которых можно коснуться рукой. Это было привычно, гораздо привычнее того, что он сейчас видел: пространство, которое не имело границ и простиралось, переходя в неопределенную аморфность зелено-голубого цвета. Он был уверен, что идти до горы нужно долго, очень долго. И, если высота ее будет возрастать, как возрастает высота деревьев по мере приближения к ним, то каменное дерево, как он определил для себя гору, должно быть очень и очень высоким. Он может залезть на нее, как он лазил на некоторые деревья до этого, и если доберется до ее вершины, то сможет коснуться небес. И тогда… но тогда он ничего больше не мог придумать.
Долгая, долгая дорога – вот в чем проблема. Но здесь не было воды и пищи, и, возможно, этого не будет и там. Чтобы добраться до неба, ему придется решить эту проблему. А он уже чувствовал жуткий голод и такую же сильную жажду, и еще голод, который он тоже принимал во внимание, – голод по горе, который был непереносим.
Наконец, солнце зашло, и с его заходом ТгХут медленно взошла из-за края мира, чтобы взглянуть на блуждающего. Он совершенно не сомневался, что на него смотрели. Пока он не увидел гору, он знал, что этой способности смотреть нет ни у кого, кроме его собратьев.
Теперь великая глыба раскинулась над ним, простираясь до самого горизонта, форма постоянно изменялась, ее границы расплывались под действием рефракции. Блуждающий всматривался в это видение и уже был уверен в живой природе этого мира. Он и его собратья могли мельком наблюдать ТгХут через просветы в листьях деревьев. Но они видели ее только фрагментарно, и чаще всего она являлась им в виде огромного, совершенной формы крута, спокойная и неизменная. Теперь горизонт и атмосфера, накатывающая волнами жара, каждую минуту вырезали новую форму планеты, и она казалась живой, скользящей по краю бытия, дышащей, изменяющейся, растущей, как брюхо самок после Счастья.
Границы ТгХут дрожали, она разбухала, округлялась, степенная глыба, которой не было видно конца. Огонь все еще мерцал, нимбом окружая ее.
Блуждающий вздрогнул и закрыл глаза. Если бы Другие только знали о необъятной красоте, они вряд ли смогли бы понять или объяснить ее.
Через некоторое время дождь прекратился. ТгХут, наконец, приняла свою окончательную форму и вышла из-за горизонта. Наступила тьма, и вышли "глаза", сначала белый, а затем красный. Блуждающий понял, что ему нужно возвращаться обратно.
Обратный путь показался намного длиннее, так как блуждающий истратил почти все силы на то, чтобы достигнуть границы пустыни, и несколько раз ему пришлось просто ложиться на землю и лежать целый день, отдыхая в тени какого-нибудь фруктового дерева, совершенно не двигаясь. Вначале тень казалась самой драгоценной в мире вещью. Когда же деревьев стало много, он уже барахтался в тени, словно в лесном бассейне, затем, к удивлению, стала накатывать тоска по чистому, бирюзовому небу. Когда он добрался до первого, бившего струей из-под камня ручья, он напился из него, распростер тело в воде и там же уснул. На следующее утро он присел рядом с водой, чтобы поесть сладких тыкв, а затем пил и пил так, как будто вода могла исчезнуть. Он остался на несколько дней у этого источника, наедаясь тыквами и думая о пути. назад, долгом пути к горе и о том, что там нет воды.
