После окончания речи Романова в зале на какое-то время повисла тишина, которая затем взорвалась громом аплодисментов. Но это не были те дежурные «бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию», которых я насмотрелся на предыдущем съезде. Даже по ящику было видно, что людей реально зацепило. Да и меня при всём моём цинизме проняло. Появилось чувство, что как бы ни сложилось дальше, а страна уже не будет прежней.
Когда аплодисменты стихли, председательствующий Мазуров поставил на голосование предложения товарища Романова. При трёх воздержавшихся съезд проголосовал за.
После Романова выступил Машеров. Он изложил программу изменений в экономике, социальной сфере и управлении, кратко коснувшись законопроектов и поправок в конституцию, подготовленных Совмином СССР для внесения на внеочередную сессию Верховного Совета.
По окончании его выступления съезд решил одобрить программу и принять к сведению.
Затем снова выступил Романов с, как он выразился, «несекретным докладом о культе личности и его последствиях». Услышав это, я усмехнулся, оценив юмор генсека, и стал слушать с удвоенным вниманием.
Романов подробно, с цифрами и фактами в руках, опроверг хрущёвские «разоблачения» пятьдесят шестого года и более поздних времён, заодно напомнив о фактах из биографии самого «борца с нарушениями социалистической законности», требовавшего себе права расстрелять как можно больше арестованных, так что Сталин на очередном его требовании написал: «Уймись, дурак!»
В частности, Романов опроверг утверждение Хрущёва, что якобы в первые дни после нападения Гитлера Сталин пребывал в Кремле в прострации и никого не желал видеть. Романов процитировал журнал посещений Сталина в те дни, с фамилиями приходивших в кабинет Верховного главнокомандующего и временем их пребывания там.
– Хоть и с большим опозданием, – заявил Романов, – но хотелось бы задать вопрос: каким образом Хрущёв мог узнать о том, что Сталин в первые дни войны «находился в Кремле в прострации», если сам Хрущёв в это время был в Киеве?
Далее Романов высказался о сталинских репрессиях, процитировав доклад Генпрокурора СССР Руденко Хрущёву от 1 февраля 1954 года, в котором говорилось, что с 1921 по февраль 1954 года в СССР было приговорено к высшей мере наказания 642 980 человек.
– Казалось бы, свыше полумиллиона человек – это очень много, – сказал Романов. – Но если разделить эту цифру на тридцать два года и учесть тогдашнюю численность населения СССР – всё выглядит далеко не так страшно. Кроме того, надо учесть, что, во-первых, далеко не все эти приговоры были приведены в исполнение, значительной части приговорённых они были заменены различными сроками заключения. Во-вторых, среди этих приговорённых было много вполне реальных уголовников, совершивших тяжкие преступления, всевозможных бандитов и террористов, настоящих вражеских шпионов, вредителей, предателей, фашистских недобитков, дезертиров, крупных расхитителей и тому подобных типов.
Далее Романов привёл цифры приговорённых к казни за тот же период в странах с сопоставимым населением вроде Англии, Франции, США, Японии с их колониями, а также Китая при режиме Чан Кайши. Выходило, что в тех же «западных демократиях» число приговорённых к высшей мере было не меньше, чем в «тоталитарном» СССР.
– То же самое касается и количества заключённых, – продолжил Романов.
Он привёл цифры, показывавшие, что даже в самые суровые сталинские годы, которые, кстати, приходились вовсе не на тридцатые, а на войну и время сразу после неё, число заключённых, не считая военнопленных, никогда не превышало в СССР 2 700 000, причём большинство из них были осуждены за уголовные и бытовые преступления, а среди остальных оказалось полно всяких басмачей, власовцев, прибалтийских фашистов, бандеровцев и прочей погани.
Затем Романов озвучил цифры заключённых по крупнейшим западным странам с их колониями за 1924–1953 годы, и сравнение снова вышло не в пользу «свободного мира».
