Ингрид задумалась. Теперь ей стало ясно, что же это за море, о какой войне говорили Нафан и Артемида и почему часто на свои, казалось бы, невинные вопросы она получала печальный задумчивый взгляд. Теперь ей была приоткрыта тайна Междумирья, и ещё яснее она понимала, что гораздо больше неизвестного ждёт её впереди.
Ингрид положила тетрадь на конторку, та заскользила вниз по гладкой поверхности дерева и упёрлась уголком в стопор. Девочка коснулась пальмовой лампы, чтобы приглушить свет, откинулась в кресле на спинку. Вечерние сумерки, опускающиеся на Дворец, стали осязаемыми, плотными. Её внезапно охватил ужас от того, что демоническая атака может начаться в любой момент. Она поняла, как много страшного в своей земной жизни уже наделала. Вызывание «пиковой дамы» в школьном закутке с одноклассницами, попытки провернуть «спиритический сеанс» в старой бане в деревне с местными ребятами и прочая ерунда теперь ей казались вовсе не мелочью. То, что для её знакомых было невинной шуткой и попыткой пощекотать себе нервишки, тут, в Междумирье, заканчивалось рутинной работой с риском для жизни. Ингрид думала и связывала одно с другим. Ей стало страшно, что она попала в Междумирье себе на горе, и даже в какую-то секунду мелькнула мысль: «Надо быстрее бежать отсюда», но её перебила другая: «А чего ради бежать? Там, на земле, нет ничего». Потом Ингрид вспомнила жуткую фигуру в плаще с маской-клювом, и ей вновь стало не по себе. «Неудивительно, что они дважды в день молятся», – подумала она.
Ингрид впервые захотелось помолиться лично, чтобы избавиться от этого цепенящего страха. Она стала рыться в книгах на столе, потому что видела среди них маленький молитвослов, в точности такой же, как у Хельги, Эдварда, Артемиды. Отыскав его, она даже вздохнула с облегчением. Молитвослов был старым, его страницы окривели и разбухли, золотое тиснение истёрлось, по потемневшим снаружи листам было видно, на каких страницах руки задерживались чаще всего. Ингрид спешно открыла книгу и обмякла в кресле: все молитвы написаны на греческом языке! В Ликее же и молились только на греческом. Знакомыми для Ингрид оказались только сами буквы да некоторые слова. Тогда она стала вспоминать хоть какие-то молитвы наизусть, но дальше первых двух слов «Отче наш» не шло на память ровным счётом ничего. От отчаяния Ингрид засунула руку под ворот одежды и достала крестик. На его обратной стороне было написано «Спаси и сохрани». «Спаси и сохрани», – произнесла про себя Ингрид и поцеловала крест. К её удивлению, полегчало сразу. В ушах звенела тишина, будто она только что вернулась в реальность. Она сняла с себя верхний жакет, медальон, подаренный Нафаном, быстро схватила банный набор и отправилась в душ. Равномерный шум воды рассеивал её страхи хотя бы на какое-то время.
Иногда (а этим вечером особенно) Ингрид очень хотелось, чтобы существовал волшебный тумблер, который бы переключал голову в режим «не думать». Находясь наедине с собой, она погружалась в самые витиеватые размышления, богатые образами и звуками, – теряя связь с реальностью и уже с трудом различая, что было во плоти, а что только в воображении.
На смену страху от воспоминания о фигуре пришла мысль о земле, о семье, которая осталась там, и об Антоне Павловиче. Девочке очень хотелось увидеть его ещё, но образ по-прежнему ускользал. И очень глупый урок получился в тот раз, когда они начали спорить о химии и алхимии…
Ингрид нырнула под одеяло и постаралась заставить мысли молчать. Как ни крути, погрузиться в сон под гнётом навязчивых образов у неё не получалось. Она решила непременно расспросить Георга Меркурия о демонических атаках, но до среды ещё надо было дожить.
Спала Ингрид так плохо, что утром отправилась на каллиграфию пораньше, чтоб задать вопросы Деметросу Аркелаю.
