У самой кромки топи я опустилась на какой-то камень, поросший мхом и согретый солнцем. С этого дня я, наверное, буду видеть солнце гораздо чаще…
На обманчиво зыбкой поверхности белой топи чернел провал, формой отдаленно напоминающий кота. Мне кажется, увидев его, я мстительно улыбнулась. Впрочем, я не могла сказать наверняка, потому что все чувства, которые когда-либо мною владели, в те минуты притупились, практически стерлись, представляя собой что-то невесомое, абстрактное, далекое от реальности.
Мне казалось, это произошло уже давно. Гибель мамы, постепенное отдаление отца, потеря Касса… Казалось, хуже быть уже не может. Но я заблуждалась.
Мой мир по-настоящему разрушился только теперь.
Ему вполне хорошо сиделось на этой станции.
Отец когда-то говорил, что жизнь обычно не топчется на месте, позволяя тебе одуматься и тихонько свинтить в безопасное место, а сразу, без прелюдии, идет под откос.
Лиам больше не имел оснований подвергать эти слова сомнению. С ним подобное происходило уже не впервые. Вот он старший сын охотника в небольшом поселении среди неприступных джунглей, а вот его дом – выжженное лазерами пепелище, родители мертвы, а младшие сестры выкрадены ирриданцами в качестве рабынь для одного из анклавов.
Когда рейнджеры Одиннадцатой нашли Лиама на краю этого пепелища, он был практически трупом. Его правая нога была сильно обожжена, левая рука – от локтя до кончиков пальцев – практически полностью раздроблена; несколько ребер сломались под весом приваливших его балок и проткнули какие-то органы, вызвав внутреннее кровотечение. Лиам умирал, и в каком-то горячечном бреду, лежа в собственной крови, погребенный под обломками, – он осознал, что это происходит, со всей пугающей ясностью и почти смирился. Но ему не позволили пройти этот путь до конца: люди в серебристых панцирях погрузили его в летающий лифт и забрали с несчастной Земли наверх.
На станции его, конечно же, подлатали. Даже руку, которую, казалось, проще было бы отрезать. Синтетические кости и ткани заменили недостающие органические, и рука в итоге функционировала даже лучше, чем потерянная.
Лиам провел в палате, куда его поместили, целый месяц. Персоналу было явно запрещено смотреть ему в глаза и разговаривать; после нескольких безуспешных попыток разузнать хоть что-то Лиам смирился.
Его кормили – и еда эта, хоть и без кусочка мяса, была вкуснее всего, что они с семьей годами пытались вырастить на отравленной Земле. Его пичкали лекарствами – и с каждым днем физическое состояние улучшалось; и там, где на восстановление требовались бы месяцы, лекарства управлялись за недели. Ему позволяли спать, сколько хотелось, – и спал он более десяти часов в сутки.
В таком режиме было легче справиться с потерей семьи, дома, всей прежней жизни. Когда он окончательно пришел в себя, в нем почти не осталось места для горя. Осталось понимание, что тогда, под обломками, готовясь к смерти, он был с собой не до конца честным. Он
Несмотря ни на что, хотел.
Со временем из медблока Лиама перевели в какой-то исследовательский центр, где ему принялись экспериментально промывать мозги. Одиннадцатая, как он узнал позже, специализировалась на медицинских и психологических практиках. Это был первый запуск их спорного, много лет откладываемого эксперимента «Новое Начало», суть которого заключалась в постепенном введении людей с Земли в общество станций.
Углядев в этом шанс улучшить свою жизнь, Лиам сцепил зубы и старался приспособиться. В детстве сказки о летающих станциях и их счастливых обитателях, защищенных техникой от постоянной опасности со стороны ирриданцев, пленили умы его и его ныне мертвых друзей из поселения. И раз уж ему выпала возможность стать частью этого мира – пусть и посредством унизительных экспериментов и общению с докторами, видящими в нем куда меньше, чем человека, – он был готов.
Реальность имела прискорбно мало общего с детскими представлениями. Когда он был ребенком, жители станций представлялись ему любящими братьями для тех, кто остался на Земле. Просто по какой-то причине эти братья не могли забрать всех к себе, в комфорт и безопасность. На Одиннадцатой у Лиама раскрылись глаза.
Таких, как он, презирали. Таких, как он, называли маргиналами, избегали так же старательно, как ирриданцев (которых, к слову, на станциях называли исключительно ящерицами, словно это насмешливое прозвище могло сделать пришельцев менее реальными). С такими, как он, старались не связываться, потому что все, что маргиналы представляли, – полумертвый мир, и все, на что они, по мнению жителей станций, были способны, – выживать в этом полумертвом мире любой ценой. Конечно, в столь неблагоприятных условиях сложно держать себя в строгих этических рамках. Сложно остаться незапятнанным поступками, которые на цивилизованных станциях считаются недостойными звания человеческого существа.
