— Это все, что мы смогли спасти после катастрофы, — сказала она, скривившись. — К счастью, мы неплохо поохотились. Я решила, что Джим лучший стрелок в наших войсках, за исключением какого-то седоусого старого полковника, которого я даже никогда не встречала.
Эмери засмеялся.
— Из меня стрелок не лучше, чем из нее повар, Дональд. — Он похлопал жену по плечу. — Она приготовит ужин, прежде чем это место действительно тебя напугает.
Дональд навсегда запомнил свой первый ужин в башне. Трапеза была поистине невероятной, еда была столь же великолепна, как гостеприимство Джима и Хелен — совершенно новых друзей. Во время ужина они беседовали.
— Каково это — быть искателем редких металлов, Дональд?
Говоря с ними, он умалчивал о многих вещах, но хотел набраться сил и хотя бы раз в жизни рассказать все как есть. Он говорил об узких лестницах, об одиночестве внегалактических планет и мгновениях дикой радости и торжества, когда в разрушенном городе гуманоидов или в пустынном кратере обнаруживались минералы, неизвестные на Земле.
Он обменивался чудесными историями с Эмери; огненная гора за огненную гору, странный зверь — за другого зверя, утренний туман — за великолепный закат. Но он забыл рассказать о том, как он обманывал и лгал на пути к богатству, как он выигрывал, проигрывал и вновь выигрывал в кости. Он промолчал о неверности и предательствах, о намеренно уничтоженных кораблях.
Наконец вечерние тени закрались в башню, и заходящее солнце окрасилось в красный цвет — тогда они поняли, что пора заканчивать разговор.
Брюстер встал.
— Ночи здесь прохладные? — спросил он.
— Достаточно, — сказал Эмери. — А в чем дело, Дональд?
— Я думал, что это может быть неплохой идеей — поставить койку наверху. Если вы не возражаете, я поднимусь и посмотрю.
— Конечно, пойдем, — сказал Эмери. — Хелен и я выбрали тарелку наугад. — Он улыбнулся. — Мы стали называть эти платформы «тарелками». Только представь, как хорошо было бы поставить перед собой такую тарелку со стейком под грибным соусом. — Его улыбка стала шире. — Не могу вам обещать, что летучая мышь не пролетит и вас не разбудит. Но там прохладно и во всех отношениях удобно. Если вас беспокоит уединение — за этими приподнятыми краями «тарелок» оно обеспечено.
Хелен улыбнулась:
— Если вы будете прямо над нами — то нас точно не увидите. Мы хотели спрятаться в собственном раю среди джунглей.
— Это трудно для одинокого холостяка, — пожаловался Брюстер. Он сделал глубокий вдох, и поднял ящик с провизией. Затем он повернулся и посмотрел наверх. — Я все равно постараюсь забраться на вершину. Если мне там не понравится, спущусь на несколько «тарелок».
Эмери усмехнулся:
— Хотите быть повелителем, сидящим на вершине, а?
Брюстер внимательно посмотрел на офицера. Он сразу понял, что в его шутке не было никакого скрытого смысла и, чтобы скрыть свое смущение, быстро двинулся вверх.
Он обернулся только для того, чтобы сказать:
— Этот обед был действительно особенным! Еще раз спасибо.
— Мы рады, что вам понравилось! — крикнул Эмери. — Увидимся за завтраком.
Брюстеру потребовалось больше минуты, чтобы подняться наверх. Верхняя платформа оказалась огромной, ее края были загнуты вверх. Тяжело дыша, он сел на каменный выступ и выронил свой ящик.
Он выглядел испуганным. Любопытно, но, как ни странно, древние канавки и углубления в стенах башни заставили его вспомнить давние детские сказки. Он как будто даже припомнил несколько слов, но не был уверен в их точном смысле.
И он спал во всех трех кроватях и ел из всех трех тарелок. Первая кровать была очень маленькой, а вторая небольшой. Но третья была огромной.
Брюстер расшнуровал сапоги и откинулся на спину, устало вздохнув. Тени сгустились; они, казалось, хотели вытянуть тепло из его тела и разума. Солнце уже не заливало крышу башни розовым светом.
Он закрыл глаза и полностью расслабился.
Существует промежуток между сном и бодрствованием, который может показаться сновидцу долгой, бесконечной ночью. Но Брюстер не сумел вспомнить, как отяжелели веки — как правило, это предупреждало его о наступлении сна. Он не почувствовал ни долгой ночи, ни удивительного выхода из пограничного состояния полусна, в котором четкие черты реальности оставались неуловимыми.
Был ли тот сон кошмарным? Или он просыпался в тисках какой-то странной силы, какого-то инопланетного разума, который захватил контроль над его разумом?
Лишь одно было ясно. Он находился в другом мире. Это был мир огромных контрастов, мир морей и джунглей, мир дождя и палящего солнечного света. Он, казалось, шел по нему, но медленнее, чем ходил до этого. Он, казалось, почти скользил, полз по земле.
Это был мир грома и шума. Можно стоять у моря и смотреть со скалистого мыса на многие мили бьющихся волн. Можно, покачиваясь, скользить под водой вдоль линий белоснежных кораллов…
