— Самую красивую черешню, — сказал Леонтий, разглядывая незнакомца. Тот, хотя и смотрел на него, на торговку, на черешню, но, судя по взгляду, ничего этого не видел, погрузившись в какие-то свои мысли.
Меженин познакомил:
— Помощник военного комиссара правительства по 8-й армии Виктор Борисович Шкловский[11].
Механически пожав руку и, по-видимому, оторвавшись, наконец, от какой-то своей мысли, сказал Меженину:
— Бессмысленно копаться в дилетантской философии толстых и Достоевских. Искусство — не смысл, а приём.
— А если меня интересует смысл? — возразил штабс-капитан.
— Где Игорь, там обязательно Толстой и Достоевский, — добродушно упрекнул Дымников. — Если тебя интересует смысл, то какой смысл торчать на рынке, если совсем рядом настоящий ресторан?
На завтрак им подали кислое местное вино, жареную курицу и много всяких овощей. Помощник комиссара продолжал всматриваться в глубину своих мыслей и некоторые из них подбрасывал собеседникам. Сказал, что Толстой, Достоевский, а вместе с ними и Блок — это нафталин, что литературное произведение различается не содержанием, а тем, в каком порядке расставлены слова, что поэзия — это только слова, и совсем не важно, что они означают... Что касается Блока и символистов, то они трупы. Новый великий поэт — Маяковский.
Маяковского Леонтий видел в «Бродячей собаке», но такая поэзия его не увлекала, и, воспользовавшись винной паузой, он спросил о предмете более близком:
— Зачем вы так стремитесь на фронт? Собираете материал для литературы?
— На фронте я с 14-го года. Был шофёром на грузовике. Подвозил боеприпасы на передовую и на морозе голыми руками чистил карбюраторы. Материала много, но использовать его не буду. Пишу о другом.
— О приёмах литературы, — попытался объяснить Меженин.
— Искусство как приём. Так будет называться книга. Даже здесь я урывками работаю. Думаю, кое-что записываю, — сказал Шкловский и похлопал по нагрудному карману френча, туго набитому бумагами.
— Но всё же зачем на фронт? Наступление обречено.
— А почему Лавр Георгиевич покинул пост командующего Петроградским военным округом и повёл в бой 8-ю армию? — спросил Шкловский и, не дожидаясь ответа, объяснил сам. — Потому что он хочет победить Германию. Вот и я тоже этого хочу. Я имел честь беседовать с Корниловым, и он почти прямо признался, что без него наступление сорвётся, а с ним возможна победа. Вот и я так думаю.
— Вы масон?
— Нет, я еврей и хочу, чтобы Россия вместе с союзниками победила Германию. Если войну выиграют немцы, в России всё будет очень плохо. У нас многие мыслящие люди разделяют это мнение. Знаете, кто назначен комиссаром вашего фронта к Брусилову? Борис Савинков[12].
— Он же заядлый революционер, бомбист, преступник! — удивился Леонтий.
— Его считали преступником, а он боролся против монархии. Теперь он действует во имя победы армии свободной России.
— Многие... мыслящие, — безнадёжно вздохнул Меженин. — Их очень мало, этих многих, а солдат 10 миллионов, и почти все они не хотят воевать.
— Вот я здесь для того, чтобы убедить солдат сражаться.
— А ты, Игорь, куда?
— Мне приказано сопровождать Виктора на позиции нашего полка.
— Почему не к нам?
— У вас Кутепов, — сказал Шкловский, — прекрасный командир. За ним солдаты пойдут в бой.
— Ты, Лео, тоже ведь хочешь, чтобы Россия победила?
— Сейчас, после такого завтрака, я хочу только Марысю.
— Что тебе мешает? Она же здесь.
— Как здесь? Где?
— Я её встретил возле штаба. Просила передать тебе привет, если увижу. Сказала: примчалась за коханым. Я думал, ты знаешь.
— Здесь? Возле штаба? Господа, честь имею. Я побежал.
Ночью они почти не спали. Он умел довести женщину ласками до нервических слёз, и Марыся плакала, приговаривая, что кохает его, а он уходит в бой, может, на смерть. Такой молодой, красивый.
— Не плачь, Марысенька. Меня не убьют — я счастливый.
— Ваш Кутепов злой, глаза, как у цыгана, женщин не любит. На меня даже не смотрел. Он всех вас на смерть поведёт и не пожалеет. Ой, Леочка, коханый! Зачем такая война? Солдаты побегут, а вас, офицеров, немцы побьют.
— Наши не побегут... Они у нас... верные, — бормотал Леонтий в полудрёме. — И Кутепов... он хороший командир... И другие...
— Говорили, какой-то новый генерал приехал из Петрограда.
— Новый... Какой ещё новый?.. Корнилов... На 8-ю армию... Наша... ударная сила... Давай поспим, милая...
— Когда же они нас разлучат?
— Завтра... или послезавтра... — бормотал Леонтий, засыпая.
— И семёновцы пойдут?
— И семёновцы, и артиллеристы... Я хочу в артиллерию... Я же константиновец... Знаешь, с закрытой позиции...
Утром Леонтий долго спал, и Марыся побежала на рынок за молоком, пышками и ягодами — покормить коханого. Там её ожидал молодой человек в полувоенной маленькой фуражечке-конфедератке, в поношенной поддёвке, но при этом с самоуверенным панским лицом. Для разговора он повёл девушку подальше от торговых рядов, от толпы.
Чем-то Марыся ему не угодила — он выговаривал что-то строго, а она оправдывалась.
— Когда начнётся? — спросила она, прощаясь.
— Секрет, но тебе скажу, чтобы приготовилась. Жди шестое июля.
