В избе, где расположился штаб, обсуждали полковую повседневщину, совершено ничтожную и незаметную в грохоте развала империи, когда адъютант Кутепова вспомнил, что после долгого лечения в полк вернулся штабс-капитан Соболь, тяжело раненный 7 июля. Если бы он не вернулся, наверное, никто в полку не опечалился — не любили его. Солдаты — за мелочную дотошность в строю, а офицеры... Даже не скажешь, за что его не любили офицеры. Может быть, за то, что не умел рассказывать анекдоты и не смеялся, когда рассказывали другие. «Мог бы и не возвращаться», — неожиданно пронеслась мысль у полковника. Однако вернуться на фронт после тяжёлого ранения в такое время — это подвиг. И вообще Соболь — хороший офицер.
Штабс-капитан — широкоплечий, коренастый, большеголовый, ещё не совсем оправился после ранения и, оттого что почти всё время сгибался в поясе, казался меньше ростом. Сравнялся с командиром полка. Преодолевая необоснованную и ненужную неприязнь, Кутепов говорил с Соболем долго, участливо и доверительно. И какая может быть неприязнь к офицеру, правильно ответившему на самый главный вопрос:
— По-видимому, полк в ближайшем будущем прекратит своё существование или будет преобразован. Какие планы у вас на этот случай?
— Надеюсь найти своё место в ряду тех, кто намеревается восстановить великую Россию. Однако генерал Алексеев в Новочеркасске уже начал набор в свой отряд.
— Ну... Алексеев... Да... Лавр Георгиевич Корнилов скоро объявится там. Возможно, нам с вами выпадет счастье вести полк под его знамёна.
Всё же был чем-то неприятен штабс-капитан. Не присоединился к словам надежды, не поддержал, а молчал, изогнувшись на стуле. И глаза у него маленькие, словно всегда прищуренные.
— После госпиталя, господин полковник, я просто не узнаю своих солдат, — продолжил штабс-капитан и выразительно уставился на свои сапоги.
Кутепов взглянул на сапоги собеседника и удовлетворённо отметил, что на них почти нет следов от того океана грязи, который надо преодолеть, чтобы подойти к штабу.
— Почистили вам сапоги на крыльце солдаты? — спросил полковник. — Я приказал это делать, чтобы грязи в штабе было меньше. Я надеюсь на старых преображенцев, на офицеров, на унтер-офицеров.
— Боюсь, господин полковник, что среди офицеров...
— Господин штабс-капитан! Среди моих офицеров нет предателей! Или, может быть, князь Хованский большевик?
— По долгу службы, господин полковник, я обязан вам доложить о возникших у меня подозрениях. В госпитале у меня было время для обдумывания некоторых странных фактов; Я почти месяц лежал без движения и думал, почему так тяжело нам пришлось 7 июля, когда я был ранен. Я знаю, что некоторые офицеры нашего полка слишком тесно сближались с местными жителями, среди которых могли оказаться шпионы. У одного поручика была любовница — подозрительная полячка.
— Отставить! — приказал полковник резко. — Вы забываетесь, штабс-капитан! Вы не в жандармском управлении, а в лейб-гвардии его Императорского Величества Преображенском полку! Как вы смеете предлагать мне, командиру полка, сделать донос на офицера? Или вы советуете мне установить слежку за офицерами? Как вы смеете передавать мне гнусные сплетни об отношениях моих офицеров с женщинами?
— Простите, господин полковник, сейчас такое время, и я хотел...
— Какое бы ни было время, а русский офицер не должен терять чести и достоинства. Если вы считаете, что кто-то из офицеров ведёт себя недостойно, то вам должно быть известно, как поступают в таких случаях в офицерской среде. Идите и думайте.
